Её чужая дочь - Рина Фиори

– Что? – роняю яростно. – Что ты несёшь? – стараюсь всеми силами не сорваться на крик. Напоминаю себе, что в соседней комнате дочь, она не должна стать свидетельницей наших разборок ни в коем случае.

– Что я несу? – хмурит аккуратные брови и делает шаг назад. – Ты считаешь, я совсем дура? Ты меня бросил одну, а спустя годы я встречаю тебя, и у тебя дочь… И она якобы «родом из того же посёлка», – кривляется, будто копируя мой тон. – Скажешь, совпадение? – на последней фразе горько всхлипывает и поднимает на меня блестящий взгляд.

– Стоп-стоп! – выставляю руки ладонями вперёд. – Я никого не бросал, а вот ты! – выпаливаю и направляю указательный палец в её сторону.

– Что я? – смело перехватывает мою руку и отводит в сторону.

Слегка приоткрывает рот, словно собирается ещё что-то сказать, но продолжает молчать. Смотрит с вызовом, не прерывает ни зрительный, ни телесный контакт, а меня коротит от этого всего.

Я ловлю себя на дикой мысли, что хочу поцеловать её. Предательницу, которая разрушила мою жизнь. Ощутить её вкус, вспомнить, какого это, касаться своими губами мягкой нежной кожи, подчиняя и доминируя. Демонстрируя свою бесконечную власть над ней, давая понять, что она принадлежит только мне одному.

– Так что, Руслан? – выдёргивает меня из порочных и неуместных фантазий. – Не ответишь?

Тяжело сглатываю, пытаясь вернуться в реальность и вспомнить, о чём вообще идёт речь.

– Ты… – сверлю девушку хмурым взглядом, убеждая себя не церемониться и высказать правду в это псевдоневинное лицо. – Ты. Бросила. Нашу. Дочь, – припечатываю, каждым словом, будто выстреливая в Женю из огнестрельного оружия и убивая её наповал.

Глава 21

– Ты. Бросила. Нашу. Дочь, – чеканит Селиванов, каждым своим словом ковыряя в моём сердце кровоточащую, огромную рану, которой не суждено зажить.

Никогда.

Растерянно оседаю обратно в его кресло, хватая ртом воздух и пытаясь насытить лёгкие кислородом. Испуганно озираюсь по сторонам, ищу подтверждение происходящему, пытаюсь понять, реально ли то, что я чувствую.

Впиваюсь пальцами в край стола, хватаясь за него, как за спасительную соломинку. Кажется, отпущу и тут же потеряю равновесие, лишусь этой слабой опоры.

Пытаюсь сконцентрировать свой поплывший взгляд на Руслане, который яростно сжимает кулаки и сверлит противоположную стену холодными синими льдинами.

Мозг запоздало обрабатывает полученную информацию, и когда до моего подсознания доходит смысл сказанных Селивановым слов, я тихо вскрикиваю и прикрываю рот ладонью.

Он не знает. Ну, конечно. Откуда бы Руслану знать о том, что произошло. Только почему бросается в меня этими холодными, страшными и жестокими обвинениями?

На мгновение прикрываю глаза, чтобы собраться с силами и произнести вслух то, о чём стараюсь вовсе не говорить ни с кем. В потаённых мечтах моя малышка по-прежнему жива и здорова. Мне иногда нравится фантазировать о том, что она, словно маленький ангелок, живёт на далёком острове, ждёт, когда я найду её, и мы, наконец, будем вместе.

Глупо. Наивно. Но так легче проживать эту боль.

– Наша дочь… – проговариваю сдавленно, пытаясь не сорваться в рыдания. В груди невыносимо печёт, и я всё же издаю один протяжный едва слышный всхлип, а потом собираю остатки сил в кулак и добавляю: – умерла…

Одно единственное слово, и в просторной комнате повисает гробовая тишина. Будто бы я вновь прощаюсь с частичкой себя, как тогда, в больнице, когда родственники сообщили о том, что моей малышки больше нет.

У меня даже не осталось могилы, потому что роды начались раньше срока, и ребёнок родился слишком маловесным. А когда погиб, врачи назвали это выкидышем и дали мне лишь какие-то глупые отписки и выписки. Даже свидетельства о смерти не было.

Только спустя год я узнала, что на таком сроке, как у меня новорождённый не может считаться выкидышем. Но тогда приняла халатность наших поселковых врачей, как должное, а потом уже было слишком поздно устраивать разбирательства.

Да и я была далеко, и возвращаться из города не имела ни малейшего желания, ведь повернуть время вспять и вернуть дочурку не смогло бы даже чудо.

– Что ты несёшь? – выплёвывает Руслан пренебрежительно, отрезвляя и помогая очнуться от терзающих душу воспоминаний.

– Я говорю правду, – роняю глухо, устремляя взгляд на свои руки.

Слушаю тяжёлые шаги, которыми мужчина начинает измерять помещение. Он как будто погружается в собственный кокон и закрывается от меня, да и я не желаю общаться с Селивановым.

Хоть и понимаю умом, что нам нужно закончить этот разговор, вновь молчу и жду, когда Руслан соизволит продолжить.

– Я не понимаю, – наконец останавливается, резко садится на край кровати и роняет голову в свои огромные ладони. Устало массирует лицо, шумно выпуская воздух из лёгких. – Мне сказали, что ты отказалась от ребёнка, – произносит легко и просто, едва не лишая меня чувств одной фразой.

Нет, это просто невозможно, голова кругом от недопонимания и обилия вопросов, на которые я не уверена, что смогу получить ответы.

– Мой ребёнок погиб, тебя не было рядом тогда, ты уехал за границу, на похороны отца, – цежу срывающимся в истерику голосом. – С чего бы тебе знать хоть что-то? – поворачиваюсь лицом к мужчине и, наверное, впервые за последнее время смотрю на него столь открыто и уверенно.

Мне стыдиться нечего, правда целиком и полностью на моей стороне, а он… Он пусть считает так, как ему удобно, доказывать что-либо я не собираюсь.

– А с чего ты взяла, что меня не было? – огорошивает очередным болезненным признанием. – Я приехал как раз в тот день, когда ты родила, и узнал о том, что случилось. Что ты! – опять смотрит с ненавистью и упрёком, – ты отказалась от ребёнка, и даже со мной разговаривать не захотела…

– Руслан, Руслан, остановись, – поднимаюсь со стула, эмоционально взмахивая руками. – Подожди, подожди…

Массирую пальцами виски и чувствую неожиданный прилив сил. Отчётливо осознаю, что нам нужно поговорить спокойно и взвешенно, как взрослые люди. Бесконечная перепалка не даст нам ничего, кроме ещё большего недопонимания.

– Нам нужно успокоиться и поговорить, – первой иду на контакт.

Запихиваю свою гордость и ненависть к этому предателю куда подальше и предлагаю временное короткое перемирие только ради того, чтобы расставить если не все точки над «i», то хотя бы их часть.