Слезы пустыни - Халима Башир

Мисс Айша пригласила нас зайти. Она щелкнула выключателем на стене, и, как по волшебству, на потолке загорелись огни. Мы вымыли руки проточной водой, а потом она угостила нас пирогом и газировкой. Пока мы ели, я разглядывала гладкие стены и стильную лакированную мебель. Стены дома моего дяди были сложены из грубых самодельных глиняных блоков, а здесь — из ярко-красного кирпича. В сезон дождей мы добавили бы снаружи дополнительный слой глины в надежде, что это предотвратит размыв стены. Но этому зданию опасаться было нечего.

Осматривая красивый дом Айши, я поняла, что мы обитаем в разных мирах и живем разными жизнями, которые пересекаются только в школе. В каждом из этих домов были электричество и вода — то, о чем остальные горожане могли только мечтать. Я не могла понять, почему эти дома предназначались только для арабских семей. Арабы в Судане составляют меньшинство населения, так отчего же лучшие дома и лучшие рабочие места достаются им? Я вспомнила, что сказал мне отец: британские колонисты отдали всю власть арабам. Что же, насколько я могла видеть, с тех пор мало что изменилось.

В каждом из этих «арабских домов» стряпней и уборкой занималась команда слуг. Все они без исключения были чернокожими африканцами. Сами арабы работали мало. Нередко женщины даже не ходили на базар: у каждой из них был шофер, и его отправляли со списком покупок. Их жизнь проходила в ленивой роскоши, и именно такую жизнь вела семья Саиры. Поэтому, когда я выступила против нее в школе, она и ее мать восприняли это так, словно взбунтовалась одна из их служанок. Вот что было столь невыносимо для них.

В следующий раз, когда мы с Моной проходили по этому фешенебельному району, я подняла камень и швырнула через чей-то забор. Мы бросились бежать, а за спиной у нас послышался звон разбитого стекла. Я задумалась: почему я это сделала? Потому что я ненавидела этих арабов за их роскошь. Я хотела разбить их окна и ворваться в их уютную жизнь. Я хотела, чтобы они узнали о более суровой стороне жизни — той, которой мы жили ежедневно.

До дяди Ахмеда стали доходить слухи о моем непослушании. Он сказал, что я была права, не давая себя в обиду, но мне вовсе не нужна репутация возмутителя спокойствия. В конце второго семестра за мной приехал отец. Он хохотал до колик, когда дядя рассказал ему о моей стычке с Саирой и арабскими учительницами. Дядя спросил у него, как вышло, что его дочь — такой крепкий орешек. У девочки, выросшей под крылом бабули Сумах, других вариантов просто не было, объяснил отец.

По дороге домой мы проезжали мимо местной школы, и мне в глаза бросились сидевшие под деревом босоногие ребятишки. Я мгновенно поймала себя на мысли, что я лучше их. Если бы случилась буря, их уроки пришлось бы отменить, но в моей школе они все равно продолжались бы. И у этих детей была всего одна учительница, тогда как у нас — мисс Шадия для математики, мисс Айша для английского… Я поняла, что теперь ощущаю себя по-другому. Я чувствовала себя умудренной жизнью, исключительной, словно утратила большую часть своей деревенской наивности.

Выходя из отцовского лендровера, я остро осознавала, насколько элегантной, должно быть, выглядит моя школьная форма. Я чувствовала свою странную неуместность здесь — словно больше не вписывалась сюда. И в то же время я знала, что и в городе мне не место. В течение последующих нескольких дней я пыталась маскировать свою неуверенность, хвастаясь перед деревенскими ребятами. Я превосходила их во всем: у моей школы были нормальные здания с крышами, мы носили красивую форму, нас учили умные учителя. Всё это было куда лучше, чем у них.

В конце концов соседские дети начали изводить своих родителей просьбами отправить их в большую школу. Как только отец услышал об этом, он усадил меня и строго отчитал. Я не должна дразнить других, предупредил он. Не всем семьям повезло так, как нам, и у большинства нет денег, которые есть у нас. Я не должна быть такой заносчивой и такой тщеславной. Я извинилась; мне было стыдно. Но я по-прежнему не чувствовала, что вписываюсь в эту жизнь.

Я пыталась возобновить дружбу с Кадиджой, но и тут все изменилось. Через три года ей предстояло выйти замуж, переехать в деревню своей новой родни и вскоре после этого стать матерью. Наши пути расходились. То же самое было и с другими ребятами. Они относились ко мне так, словно я покинула деревню и отвергла их образ жизни. Возможно, это был их способ отомстить мне.

Я неизменно чувствовала себя в деревне дома, в окружении своего народа. Мне всегда казалось, что я в безопасности, что никто не смотрит на меня свысока. В школе меня постоянно тянуло назад, к простой деревенской жизни. Но теперь, когда я была здесь, мне почти хотелось вернуться в город. Я словно жила в двух мирах, разделилась на двух человек — на простую деревенскую девчонку и городскую ученицу большой школы.

Отец, похоже, уловил мое тревожное настроение. Однажды, когда он вернулся домой, рядом с ним в лендровере стоял черный ящик. Как только я увидела его, сердце мое подпрыгнуло от радости. Я точно знала, что это такое: телевизор. Я любила смотреть телевизор у Моны. Увидев впервые, как двигаются в черном ящике крошечные человечки, и особенно услышав, как они разговаривают, я решила, что это волшебство.

В доме Моны все устраивались перед телевизором — мы на полу, взрослые нежились на кроватях — и нередко так и засыпали. Мы смотрели всё подряд — детские программы, кулинарные программы, даже футбол, — пока не погасал экран. Нам казалось, что если что-нибудь пропустить, другого случая больше не представится. По возвращении домой мне стали приедаться длинные вечера у огня, когда нечем было заняться, кроме разговоров.

Наш телевизор занял почетное место посреди двора. Отец подключил его к автомобильному аккумулятору, и, когда на экране замерцала жизнь, в деревню словно заглянул город. Показывали музыкальное шоу с барабанщиками и пляшущими женщинами. Мо, Омер, мама и я устроились смотреть. Мы перестали есть, пить и тараторить и уставились в сине-серое мерцание. Шум его наполнил наши уши.

Первые