Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

Сближаясь с ним, женщины воспринимали его как образец подлинного русского мужика, из гущи народной. «Не случайно было у Балашова 12 детей. Да как же не рожать от такого? Не страшно с ним, надежно, вот и рожали женщины, и любили его. Духом силен русский человек…»[86]

Но это в начале знакомства.

Проходили годы, месяцы, а иногда всего лишь недели и все менялось…

Непростое занятие – разбираться с семьями, которые построил, приближаясь к пенсионному рубежу, Дмитрий Михайлович Балашов.

Одно перечисление его жен вызывает ощущение чтения некоего древнего эпоса…

Все путается тут…

Жены исчезают неведомо почему и неведомо куда, и снова появляются из неразличимой тьмы, неся радости и горести, помогая Балашову и создавая для него новые проблемы…

Еще труднее разобраться с детьми.

Все они очень разные. Одни живут с матерями без Балашова, другие с Балашовым, без матерей.

С годами в семье Дмитрия Михайловича стало очень много детей, много внуков, много женщин. Много, может быть, слишком много драматургии человеческих отношений.

К концу семидесятых, когда в моду вошли семьи простые, как отвертки, семья Дмитрия Михайловича приводила в изумление…

На первый взгляд могло показать, что ты переносишься на много лет назад. Раньше такими были все русские семьи, такой – вся русская жизнь.

Но при ближайшем рассмотрении это ощущение быстро рассеивалось.

Обнаруживалось одно существенное отличие.

В какой бы человеческой тесноте ни размещались русские семьи прежних времен, какой бы сложной ни была внутренняя драматургия, она базировалась на православных заповедях, ограничивалась и регламентировалась ими.

Этой основы в семье самого Дмитрия Михайловича долгое время не было. Вот и происходило то, что и должно происходить, когда не заложены в фундамент духовность и нравственность, тогда – в романах самого Дмитрия Михайловича прекрасно описано это! – не нужно и пожара – семья, дом истлевают сами собою.

Пока жива была Анна Николаевна Гипси, все как-то регулировалось, рассасывалось, после ее кончины семейные проблемы начали нарастать одновременно с проблемами внешними, и какие из них обладали большей разрушительной силой, нужно еще подумать…

– Меня дважды убивали, – рассказывал Дмитрий Михайлович. – А из Петрозаводска меня выселила бывшая жена, которая туда вернулась с юга.

8

Вернувшаяся с юга жена – это Евгения Ивановна Влазнева.

Еще студенткой Петрозаводского Государственного университета пришла она жить к Балашову, родила ему семерых детей, а потом уехала менять родительскую квартиру в Херсон, и полтора года ее не было, а когда вернулась…

Произошло тогда, видимо, нечто похожее на то, что Д.М. Балашов описал в рассказе «Сын», изменив при этом, разумеется, имена героев…

«Вера (первая жена), когда еще его бросила, в енти круглосуточные ясли запихала! Он приехал – хотел в свой сельский детский сад мальчонку перевести, благо и от дома два шага – а Венька заморенный, жалкий, один нос красный торчит! Эвон теперь какой вымахал, на молоке да домашней сметане! Раздел его, и сам чуть не заплакал: желтый, глядеть не на что, и еще улыбается, рад, что раздели, и по раздутому животу себя лупит ручонками…

Вера, как со своим джигитом развязалась, Веньку с руганью опять забрала да и увезла с собою в Херсон. И опять Геннадий Васильич выручал сына, уже большенького, опять заморенного, опять голодного, почитай, украл у матери! Дорого ты мне стоил, сын!»

Дневниковых записей Дмитрий Михайлович тогда, кажется, не вел, но остались стихи тех лет, в которых Балашов без просторечий, необходимых в рассказе, описал всю разыгравшуюся в Петрозаводске драму…

Когда прожито все,

И осенние листья в тревоге,

Словно карты,

Мешает пропойный бродяга-солдат,

Уходи!

Остается земля

И в полях остается дорога

В никуда!

В золотистой России рассеянный свет.

Одиночество!

Звоном встают над землею закаты.

И любимая женщина взглянет

Уже не любя.

Уходи от страстей,

Уходи от ненужной расплаты

За грехи, что свершить не пришлось.

Уходи от себя!

Все одно: не вернуть неразумную юность

Из сумрачной дали,

И смешно закликать ту судьбу,

Что угасла вчера.

На дорогах России

Таким вот куски подавали,

И горюнились бабы вослед,

Провожая с двора.

Мы уже говорили, что в народном понимании русской судьбы, как в научных работах, так и в художественных произведениях Дмитрия Балашова, прослеживаются явные фольклорные истоки. Стихотворение, процитированное нами, показывает, что и свою собственную судьбу он не отрывал он этих истоков.

Уходи! Детям жить,

Не мешай укрепляться иному!

Тверже посох сожми,

В небылое дорога строга!

Оглянись еще раз на изломы родимого дома

И запомни не книги свои,

А свои, на закате, стога.

Будут версты, и пухлые тучи, и злые березы,

В опрокинутых далях утонут твои города.

Пусть века прошумят над могилой!

И самое лучшее:

Упокоиться в этой земле

Без креста и следа…

Стихотворение это очень сильное.

Правда, сила его не в лиризме, а в том беспощадном и по-народному безжалостном отношении к отжившему, отмирающему.

Поколения должны заменять друг друга, и в словах: «Детям жить! Не мешай укрепляться иному!» – скрыта, хотя и горькая и жестокая, но безусловная житейская истина. Личностное сопротивляется этому, но сопротивление возможно только в художественном пространстве лирики, герою же предлагают «запомнить не книги свои, а свои, на закате, стога», то есть вернуться в безликую глубь народной жизни – безболезненно и спасительно упокоиться в этой вечной земле…

9

Народное, без сомнения, почерпнутое из фольклора отношение в отдельной личности мы обнаруживаем и в романах Дмитрия Михайловича Балашова.

Для его героев не важно, что они могут. Конструктивнее, важнее то, чего герои не могут…

Например, любимый герой Дмитрия Балашова ратник Федор не мог не строить в своей стране свой дом. Вопреки здравым размышлениям, срабатывал стереотип крестьянского быта и, чтобы преодолеть эту невозможность, Федору нужно переродиться.

Отметим тут, что образ Федора в романе «Младший сын» сопряжен с фигурой его одногодка, товарища по детским играм, Козла.

В отличие от Федора, он сумел преодолеть «несчастливую» невозможность и способен теперь на все…

– А я не хочу никого кормить, я хочу сам жрать! – говорит он Федору, вернувшись из Сарая.

И напрасно растолковывает ему Федор, что человек до тех пор и человек, пока