«Языком Истины свободной…» - Арам Айкович Асоян

которое призвано, по его словам, «свирепствовать против рассудка»[370]. Он считает, что «цензура с инквизицией принадлежат к одному корню»[371], на что Пушкин неожиданно заявляет: «Инквизиция была потребностью века» (XI, 238). Поэт убежден, в «необходимости цензуры в образованном и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось» (XI, 235), но при этом оговаривает: «Устав, коим судии должны руководствоваться, должен быть священ и непреложен» (XI, 237).

Создается впечатление, что, в отличие от Пушкина, Радищев не улавливает оборотной стороны явления и, сам того не замечая, стремится, – воспользуемся его словами, – заключить истину «в теснейшие пределы»[372]. Пушкину претит как подобная узость, так и «желчью напитанное перо» (XI, 238), которым написана книга, «некогда прошумевшая соблазном» (XI, 245). Он видит проблему не только иначе, но гораздо шире Радищева, и, отмечая, что «устойчивость – первое условие общественного благополучия» (XII, 196), здесь же задает вопрос: «Как оно согласуется с непрерывным совершенствованием?» (XII, 196) Браня правительство за «глубокую безнравственность в привычках» (XII, 329), он в «Путешествии из Москвы в Петербург» считает долгом заметить, что «со времен восшествия на престол дома Романовых <…> правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения» (XI, 244). Более того, в неподцензурной записке на французском языке Пушкин высказывает предположение, что «Освобождение Европы придет из России, потому что только там совершенно не существует предрассудков аристократии» (XII, 207).

Автору «Путешествия из Петербурга в Москву» Пушкин отказывает в самостоятельности и независимости интеллекта и остро реагирует на его «Слово о Ломоносове», посчитав, что Радищев «имел тайное намерение нанести удар неприкосновенной славе росского Пиндара» (XI, 225). Показательно, что, защищая Ломоносова, Пушкин утверждает: «Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения» (XI, 249).

Этот контекст пушкинской статьи «Александр Радищев» означает, что ее автор словно обращается к великой тени «первого революционера» с теми же словами, которые были адресованы им «западнику» Н. Полевому: «Поймите же <…> что Россия никогда не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы…» (XI, 127).

Глава 9

Архип Савельич и его литературные наследники

В крепостной старой России между жизнью помещиков и крестьян была неотчуждаемая психологическая связь. Она рождалась в детстве малолетних баричей, воспитываемых своими крепостными дядьками. Словарь Даля трактует это слово довольно просто: дядька – слуга, обычно из крепостных. В обращении П. А. Гринева к Савельичу это слово встречается не менее пяти раз. С «Капитанской дочки» в русской литературе начинается мотив «дядьки», таящий проникающие смыслы крепостной действительности.

«С пятилетнего возраста отдан я был, – рассказывает Гринев, – на руки стремянному Савельичу (VIII, 279). Савельич был «и денег и белья, и дел моих рачитель» (VIII, 284), – добавляет юный барин. Отношения между молодым дворянином и слугой настолько фамильярны, что попойка с гусаром Зуриным и солидный проигрыш в карты заставляют Гринева искренне чувствовать себя виноватым и просить у старика прощения. Глубина их взаимной приязни и ответственности в обстоятельствах ожесточенной крестьянской войны впечатляет. В то время как на поле брани между пугачевцами и властями идет непримиримая схватка, между крепостным Савельичем и его барином нарастает решимость уберечь друг друга от смертельной опасности, готовность рисковать и жертвовать.

По захвату восставшими Белогорской крепости, когда повстанцы зверски расправляются с ее защитниками, Савельич лежит в ногах у предводителя бунтовщиков: «Отец родной! <…> Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня старика!» (VIII, 325).

Другой красноречивый пример: Савельич встречает Гринева после свидания с генералом Оренбургской крепости, который отказал молодому офицеру в «роте солдат и полсотни казаков», чтобы предпринять экспедицию для освобождения Маши Мироновой. Крепостной слуга увещевает барина: «Охота тебе, сударь, переведываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Неровен час: ни за что пропадешь. И добро бы уж ходил на турку или на шведа, а то грех и сказать на кого» (VIII, 344).

Гринев прерывает речь слуги вопросом: сколько у него всего на все денег? «Будет с тебя, – отвечал он с довольным видом. – Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить». И с этим словом он вынул из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра.

«Ну, Савельич, – сказал я ему, – отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость» (VIII, 344) <…> – «Что ты это, сударь, прервал меня Савельич. – Чтоб я тебя отпустил одного! Да этого и во сне не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком пойду за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя сударь, а я от тебя не отстану» (VIII, 345).

Вблизи Бердской слободы путники увидели в сумраке пять мужиков, вооруженных дубинами. Это был передовой караул пугачевского пристанища. В схватке с ним Гринев оторвался от преследователей, и темнота приближающейся ночи могла избавить его от всякой опасности. Но, оглянувшись, он вдруг заметил, что Савельича с ним нет: «Бедный старик на своей хромой лошади не мог ускакать от разбойников. Что было делать? Подождав его несколько минут и удостоверясь в том, что он задержан», Гринев «поворотил лошадь и отправился его выручать» (VIII, 346).

Кульминацией этих взаимно преданных отношений стала отправка Марьи Ивановны в поместье Гриневых. «Друг ты мой, Архип Савельич! – сказал искренний молодой барин слуге, впервые назвав его полным именем, – Не откажи, будь мне благодетелем; в прислуге я здесь нуждаться не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей, служишь ты и мне, потому что я твердо решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней» (VIII, 362). Старик был тронут. «Ой, батюшка ты мой, Петр Андреич, – отвечал он. – Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого» (VIII, 362).

Савельич не уступает своему господину в чувстве чести и долга, но они у него другие по адресу. Он служит не дворянину, не императрице, а человеку[373]. Вероятно, поэтому он не солидаризуется с бунтовщиками. И нетрудно догадаться об отношении Савельича к известной сентенции о русском бунте. Любопытно, что современник Пушкина Н. И. Тургенев, приговоренный русским правительством к