«Языком Истины свободной…» - Арам Айкович Асоян

смертной казни, в письмах к своим братьям писал из Лондона, что «…несмотря на право неотчуждаемое сопротивляться несправедливости, бунт даже и рабов несправедлив и вреден, даже и для них; что бунт есть средство вредное, злое…»[374]. Он считал: «Все в России должно быть сделано правительством; ничто самим народом. Если правительство ничего не будет делать, то все должно быть предоставлено времени, ничто народу»[375].

Дядьки были не только в помещичьих усадьбах, но и в войсках. Одна из наставнических книжек, составленных штабс-капитаном артиллерии, открывалась главой «Понятие о дядьках», в которой значилось: «Дядькой называется тот, кто воспитывает кого-нибудь, т. е. учит его уму-разуму, вырабатывает из него хорошего человека. Обыкновенно название “дядьки” дается нижним чинам, именно тем, которые назначаются воспитателями молодых солдат <…> На дядьку возлагается ближайший повседневный досмотр за молодыми солдатами, за их поведением»[376].

Подобные отношения имели и иную сословную направленность, о которой рассказывал М. И. Муравьев-Апостол. В походе 1813–1814 гг. он участвовал 18-летним юнкером Семеновского полка вместе с И. Д. Якушкиным. Старые солдаты часто брали их ружья и ранцы для того, чтобы облегчить им дневной переход[377].

О дядьках, крепостных слугах, хранят память десятки художественных произведений русской литературы. Вспомним обломовского Захара, Евсеича в «Детских годах Багрова внука» и др. Для всех произведений такого рода характерны доверительные, порой фамильярные, в исконном смысле этого слова отношения между дядькой и его подопечным. «Зри в подначальном меньшую родню»[378], – предлагалось армейскому дядьке в «Солдатской памятке» будущего генерала М. Драгомирова.

Фамильярность, связующая господ и дворовых, была различной, одной из них являлась та, о какой читателю хорошо известно по пушкинскому портрету помещика Кириллы Петровича Троекурова, у которого было «множество босых ребятишек, похожих на него как две капли воды, они бегали перед окнами и считались дворовыми» (VIII, 187). О несколько другой стороне подобной фамильярности существует рассказ А. М. Загряжского: «Девки поодиночке рассказывали мне друг про друга любовные пронырства. Камердинер мой в свою очередь не умалчивал сказывать о таких же успехах. Это побудило и меня попробовать. Я отнесся о сем к одной из старших девок, она согласилась удовлетворить мое желание…»[379] Однако бытовали и другого рода сословные отношения, о которых вспоминал, например, известный педагог А. Д. Галахов: «В свободное от учения или от присмотра родительского время уходили мы то в конюшню беседовать с кучером, то в людскую прислушиваться к толкам слуг, сходившихся туда для обеда и ужина, то в избу на скотном дворе, где жили пастух, ключник и староста с их женами, смотревшими за птицей. Посещения эти доставляли нам большое удовольствие, да и тем, кого мы посещали, они не были ни тягостью, ни стеснением.

Не верьте тому, что скажут вам, что общение с дворней и, в частности, с крестьянством вредно для молодых людей, принадлежащих к образованному кругу. В известном возрасте – может быть, но в годы детства и отрочества оно, как выразился один критик, никакого вреда, кроме пользы, не приносит… Никакой наукой, никаким чтением нельзя заменить потом этого раннего знакомства с народом – знакомства непосредственного, живого, которое вливается в кровь и претворяется в плоть»[380].

Отношения между дворянами и дворовой прислугой, в которых порой в буквальном смысле текла одна кровь, «не выходили за рамки крепостного права, но вместе с тем несли отпечаток патриархальности и особенной близости. Дворянство так привыкало к своим дворовым, что просто не могло без них обходиться и часто подпадало под их влияние»[381].

Как свидетельствует исследователь, дворянские дети с крестьянами почти не общались: те жили отдельно, в деревне, и появлялись на господском дворе лишь по праздникам или в каких-то особых случаях. В деревню детей водили (а чаще возили) достаточно редко, и деревенскую жизнь они видели преимущественно через окошко кареты. Зато со всеми живущими в доме им так или иначе приходилось общаться. И наиболее тесные связи возникали у дворянских детей с обитающими в усадьбе крепостными дворовыми людьми, которые и были для них главными представителями «народа»[382]. Взаимное пристрастие крепостных и детей друг к другу, как замечал А. И. Герцен, было основано на сходстве детей со слугами: «Дети ненавидят аристократию взрослых и хорошо понимают их снисходительно-благосклонное к себе обращение, оттого, что ранний ум догадлив, дети сознают, что они для своих старших всего лишь дети, а для слуг – лица. Вследствие этого барчуки гораздо больше любят играть в карты и лото с горничными, чем с гостями. Гости играют с ними из снисхождения, уступают им, дразнят их и оставляют игру, когда вздумается; горничные играют обыкновенно столько же для себя, сколько для детей: от этого игра получает интерес.

Прислуга чрезвычайно привязывается к детям, и это вовсе не рабская привязанность, это взаимная любовь слабых и простых»[383], – писал Герцен.

Полное имя слуги в аксаковской повести «Детские годы Багрова-внука» звучит, как и в «Капитанской дочке», лептой осознанного уважения уже выросшего Сережи к своему крепостному наставнику и другу.

В мемуаре фигура Евсеича перерастает образ слуги, он друг, со-чувственник и воспитатель Сережи, которого связывают с его дядькой сокровенные взаимоотношения. Если принять во внимание, что Багров-внук ровесник большинства декабристов, то невольно вспомнишь снова Г. В. Вернадского, полагавшего, что «о декабристах немного можно узнать по сухим формулам их политической алгебры. Их надо брать целиком, с корнями, с почвой»[384]. Выходит, что для понимания не случайности восстания декабристов надо исходить не из анализа их политических сочинений, но, например, из их мемуарного и эпистолярного наследия. А. В. Поджио писал: «…под влиянием крепостного мира, мы врывались в мир другой и думали предугадать судьбу его, вместе и нашу, нераздельно с ним связанную»[385]. Религиозная стихия, захватившая декабристов[386] после восстания, еще больше сближала их с крестьянским народом.

О. С. Муравьева, размышляя о воспитании привилегированных сословий, пишет, что дворянство выделялось среди других сословий русского общества своей отчетливой, выраженной ориентацией на некий умозрительный идеал[387]. Наверное, это действительно так, если иметь в виду систему воспитания в образованной части общества. Однако в начале XIX столетия поместное дворянство, а значит, и лучшая ее часть, воспитывалось в условиях патриархальной жизни, где важное значение в выработке моральных норм имел быт. Поэтому, говоря о воспитании декабристов, вряд ли можно забывать об этнической ментальности дворянских революционеров, о неосознаваемых механизмах мышления, отражающихся в поведении. Н. И. Тургенев говорил: «Чувство чистой совести достаточно для смерти, чувство нравственного достоинства необходимо для жизни»