Тренировочный День 17 - Виталий Хонихоев

— Это когда у моего папы чуть удар апоплексический не случился прямо после шестого гола нашим всухую? Помню-помню, как же. — кивает Лиза Нарышкина. — Такое не забудешь. Никогда прежде не слышала, чтобы папа матом ругался, а тут его как прорвало… он оказывается такие слова знает!

— Ну так он же у тебя дипломат. — кивает Яна Баринова. — Ему по должности нужно языком владеть. Во всем его многообразии… скажем станут страны НАТО свои ракеты на пляжах Солнечного берега размещать, а твой папа кааак скажет! Как тут без мата-то?

— Ладно. — сказала Инна, упирая руки в бока и оглядываясь по сторонам. — Дальше что? Пробрались мы на территорию спорткомплекса и чего? Можно было вообще через проходную идти.

— Тут служебные входы. — говорит Лиза, кивая на здание. — Проберемся со служебного входа… все, пошли за мной, скорей! — она манит девочек за собой. Они все вместе быстро пробегают открытое пространство, оказавшись перед неприметной дверью серого цвета с надписью «служебный вход».

За серой дверью начинался тот особый служебный мир, который во всяком большом здании ведёт свою тайную, муравьиную жизнь, никак не сообщаясь с парадной, — мир крашенных на казённый манер стен, до уровня плеч густо-синих, а выше побеленных, мир ламп в проволочных намордниках, мир труб, что тянулись под низким потолком. И пахло здесь всем сразу, хлоркой, свежей краской, гороховым супом из столовой, нагретым чугоном батарей и ещё чем-то, не то резиной, не то чем-то еще.

Лиза, поманив девочек, пошла по коридору первой, быстро, прижимаясь к стенке, читая на бегу таблички на одинаковых дверях — «Инвентарная», «Не входить», «Зав. хозяйством Перепёлкина Л. Г.», — и за каждым поворотом коридор не кончался, а только рождал новый коридор, поуже да потемнее прежнего, с новыми дверями и новыми поворотами, так что очень скоро Лиза с тем глухим, подкатывающим к горлу холодком, какой бывает во сне, когда бежишь и не можешь добежать, поняла, что они не приближаются никуда, а только всё глубже забираются в самую сердцевину этого здания, в его тёплое, гудящее трубами нутро, всё дальше, от слитного и далёкого гула, который тут, в глубине, уже едва угадывался сквозь стены, как угадывается море, если приложить ухо к раковине, — и когда последняя дверь, поддалась и впустила их, все четверо ввалились разом не в зал и не на трибуну, а в тесную, без окон, пропахшую сыростью и мастикой каморку, где вдоль стен стояли, прислонясь, как уставшие солдаты, швабры и щётки, громоздились друг на друге вёдра — оцинкованные, с вмятинами, с присохшими на ободках бурыми разводами, — висели на гвоздях серые от стирки тряпки, и царствовал надо всем этим, источая разом и едкость, и какой-то казённый уют, огромный, в человеческий рост, бак с надписью по трафарету «ХЛОРКА», возле которого, не оставляя уже никаких сомнений в том, куда их завёл Лизин предводительский талант, мокла в тазу с серой водой одинокая, всеми забытая половая тряпка. Под потолком горела одинокая желтая лампа.

— Так. — сказала Лиза, оборачиваясь к девочкам, которые стояли, оглядываясь. — Раздевайтесь.

— Совсем? — растерянно хлопает ресницами Яна Баринова.

— Мы еще не так близко знакомы, Нарышкина. — вставляет Оксана Терехова, прикрывая дверь за ними. — Ты бы сперва нас в кино сводила что ли…

— Дурочка. — качает головой Лиза. — Верхнюю одежду скидывайте! Оставим все тут, там в зале не сидят в пальто и шубах, если в коридорах кого без верхней одежды встретят, значит одежду в гардеробе оставили или же свои, по работе. И… вот еще! — она достает из карманов красные повязки с желтой надписью «дружинник».

— Ого. — говорит Инна, взяв одну из повязок. — Серьезно, Боярыня? А ты оказывается продуманная девчонка, хоть и поехавшая на почве несчастной любви к Поповичу.

— Нет никакой несчастной любви, Коломиец, заткнись и раздевайся. А потом повязку на руку повяжи.

— Лиза же сказала, что она с Поповичем завязала. — Яна с упреком смотрит на свою подругу. — Инна, ты чего начинаешь опять?

— Сказала она… — ворчит Инна, расстегивая куртку и снова разглядывая вырванный сбоку клок ткани. — А что она вчера говорила…

— Инна! — вспыхивает Лиза.

— Что она говорила? — хмурится Яна Баринова.

— Что все равно она Поповича любит. Да она чуть по рукам прямо в том подвале не пошла! Если бы не Женька… — девушка качает головой и цокает языком.

— Инна! — повышает голос Лиза. — Вот ты… трепло!

— Что еще за Женька? — задает вопрос Оксана Терехова. — Почему я не знаю? Получается зря мы с Янкой с вами в тот раз не пошли? Вы где-то там умудрились приключений на свои пятые точки обнаружить?

— Да не обращай внимания. — говорит Лиза Нарышкина, решив взять нарратив в свои руки. — Я… ну я просто перепила немного и… ну в общем с каким-то Пашкой Мельником поцеловалась, вот.

— Чего⁈

— Ты с Паштетом целовалась⁈

— Да чего вы орете! Всего раз!

— … да тут и одного раза достаточно. — моргает Оксана Терехова. — Он же с Негритянки, ПТУшник и у него своя группировка, ты чего, Нарышкина? Нашла с кем целоваться… и как ты оттуда ушла-то потом…

— А она и не ушла. Я с Женькой ее еле выдернула. — сообщает Инна, складывая руки на груди. — Она там стояла, пьянючая и с Мельником целовалась, а кто-то из его банды ей уже в трусы залез!

— Серьезно⁈

— Инна, ну чего ты преувеличиваешь…

— Я преувеличиваю⁈ Да если бы Женька не сказал, что «атас, менты!», то мы бы потом тебя от мельниковских не отскребли бы! Знаешь, как я испугалась!

— Да кто такой этот Женька⁈ Инн?

— А… ну он в Политехе учится, на третьем курсе, ты его не знаешь…

— Ты теперь с ним крутишь? — спрашивает Оксана.

— Он высокий? — моргает Яна. Инна закатывает глаза.

— Вы чего? — спрашивает она. — При чем тут Женька вообще? Лизка снова с ума сходит со своим Поповичем! Скажите уже ей! Мы даже сюда пришли, потому что она захотела!

— Ну… не факт, что мы тут из-за Виктора Борисовича. — говорит Яна. — Мне и самой интересно на игру посмотреть,