Оттепель. Действующие лица - Сергей Иванович Чупринин

не запачкаться, от отверженных, — как вспоминает Н. Мандельштам, — не отворачивался, но на рожон не лез, если и оставляя себе какой-то люфт, то стилистический. А. Белинкову, сравнившему его с учителем танцев Раздватрисом, как-то, уже в 1960-е, Ш. сказал: вот, мол, в годы культа «многие писали: „Россия — родина слонов“. А я почти без подготовки возмутился. Я сломал стул. Я пошел. Я заявил: „Вы ничего не понимаете. Россия — родина мамонтов!“ Писатель не может работать по указке. Он не может всегда соглашаться»[3257].

И, можно предположить, эта позиция спасла Ш. от ареста, вполне ожидаемого. Компромата на него, как Берия сообщил Сталину, было собрано достаточно[3258], но орден Трудового Красного Знамени в январе 1939 года Ш. все-таки поднесли, как позднее поднесут еще два «Трудовика» (1963, 1973), Государственную премию СССР (1979), а под занавес еще и орден Дружбы народов (1983).

Так что Бог миловал, хотя временами приступы «необоримого», — как говорит Б. Фрезинский, — страха и на Ш. накатывали, а Ю. Оксман в письме к Н. Гудзию от 13 августа 1964 года так и вовсе назвал его «паникером»[3259].

Наиболее известен, конечно, случай осени 1958 года. У Ш. все в порядке: только что изданы книга о Достоевском «За и против» (1957), сборник «Исторические повести и рассказы» (1958), и он в ялтинском Доме творчества работает над новыми сочинениями. Как вдруг новость о нобелевском скандале с Б. Пастернаком. И вроде бы Ш. принимать участие в этом сюжете совсем не обязательно, но он — по зову сердца? — вместе с И. Сельвинским и еще парой литераторов отправляется в редакцию «Курортной газеты», чтобы заклеймить и поступок Б. Пастернака, и его «художественно убогое, злобное, исполненное ненависти к социализму антисоветское произведение „Доктор Живаго“» (31 октября 1958 года).

«Кой черт понес Шкловского в эту ялтинскую „Курортную газету“?» — спрашивает его биограф[3260]. «Почему? Самое ужасное, что я уже не помню», — годы спустя скажет сам Ш., и можно поверить А. Ахматовой, еще тогда заметившей: «Эти два дурака думали, что в Москве утро стрелецкой казни…»[3261]

Видимо, да. Ш. испугался. Как пугался он и в 1946-м, когда напустился на М. Зощенко, и в 1962-м, когда присоединился к нападкам на Л. Брик[3262], и в 1964-м, когда, — по рассказу Л. Чуковской, — «чуть не ежедневно» терзал отовсюду исключенного Ю. Оксмана «требованиями покаяния»[3263].

Ко гробу Б. Пастернака Ш., — как вспоминает В. Каверин, — все-таки «приехал, чтобы проститься, да и то после того, как я пристыдил его по телефону. Приехать на похороны он не решился»[3264]. Но нам ли судить человека, которого одни, как композитор Г. Свиридов, называли «врагом отечественной культуры»[3265], а другие, и нас абсолютное большинство, считают одним из родоначальников современной науки о литературе и выдающимся писателем?

Лучше повторить сказанное мудрым Е. Шварцем:

А Шкловский, при всей суетности и суетливости своей, более всего, кого я знаю из критиков, чувствует литературу. Именно литературу. <…> Старается понять, ищет законы — по любви. Любит страстно, органично. <…> Органично связан с литературой[3266].

Книги его уже поэтому переиздаются на множестве языков и переиздаваться будут.

Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1973–1974; Избранное: В 2 т. М.: Худож. лит., 1983; «Еще ничего не кончилось…» М.: Пропаганда, 2002; Самое Шкловское. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017; Собр. соч. Т. 1, 2. М.: Новое лит. обозрение, 2018–2019.

Лит.: Чудаков А. Спрашиваю Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6; Березин В. Виктор Шкловский. М.: Молодая гвардия, 2014 (Жизнь замечательных людей).

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984)

Лучшим, талантливейшим писателем советской эпохи Ш. был объявлен еще до того, как на свет явилась четвертая книга «Тихого Дона». В 1934 году 29-летний станичник стал самым молодым членом президиума правления Союза советских писателей, в 1937-м его навсегда избрали депутатом Верховного Совета СССР. И хотя чиновники рангом поменьше пытались вставлять ему палки в колеса, даже строили планы его ареста, охранная грамота была уже выписана, и знаки августейшего признания сыпались один за другим.

Вот 1939 год: 25 января Политбюро ЦК в очередной раз утверждает Ш. в правах члена высшего писательского руководства, 28 января его (вместе с «красным графом» А. Толстым) при отсутствии каких бы то ни было научных трудов производят в действительные члены Академии наук СССР[3267] с одновременным присвоением ученой степени доктора филологических наук honoris, так сказать, causa, 31 января награждают высшим в стране орденом Ленина, а в марте избирают делегатом XVIII съезда ВКП(б).

И снова март, но уже 1941 года, когда в газетах печатается сообщение о присуждении Сталинской премии 1-й степени за роман «Тихий Дон» и — это, может быть, самое главное — в статье Ю. Лукина к изданию романа фундаментальным однотомником появляется обязывающая и самим вождем, надо думать, одобренная фраза: «Шолохов — истинный любимец Сталина»[3268].

Так — любимцем верховной власти — Ш. и проживет свой век: Н. Хрущев в августе 1959 года лично посетит его в Вешенской, а с Л. Брежневым он и вовсе будет общаться запросто — на ты.

Любимец, да, любимец, хотя, однако, все ж таки самим кремлевским властителям не ровня, и Ш. время от времени ставят на место: то в 1954 году откажут в публикации глав из «Поднятой целины» в «Правде» сразу четырнадцатью газетными подвалами подряд[3269], то будут раз за разом отправлять на принудительное лечение от алкоголизма[3270], то М. Суслов распорядится дать ему укорот после скандалезно грубого выступления на II съезде писателей, то бдительные цензоры при переизданиях вмешаются в его тексты.

Но это все преходяще, никак не влияя на статус не просто первого среди равных, но признанного единственно великим среди всех советских художников слова: книги многомиллионными в сумме тиражами выходят у него во всех издательствах страны, идут безостановочные переводы на языки народов СССР и мира, множатся экранизации, театральные спектакли, оперы, радиопостановки, растет число монографий и диссертаций, посвященных Ш., и — уже как вершина признания — он, начиная с 1948 года, становится главным советским претендентом на Нобелевскую премию.

Его новые публикации в годы Оттепели относительно редки, но зато они появляются либо сразу в «Правде», как рассказ «Судьба человека» (31 декабря 1956 — 1 января 1957), либо в нарушение общепринятых правил практически одновременно прокатываются по нескольким журналам, как вторая книга «Поднятой целины» (Нева. 1959. № 7; 1960. № 2; Дон. 1959. № 7; 1960. № 2; Октябрь. 1960. № 2–4). И тут же — всхлипы восторга у присяжных критиков, новые инсценировки, фильмы, диссертации, включение в обязательную школьную