Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

— Шеф… Еремей Захарович… — Павел задыхался, хватал ртом воздух.

— Дверь.

— Что?

— Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.

Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.

Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял — что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.

— Говори.

— «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…

— И?

Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.

— Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.

Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.

— Продолжай.

— Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… — Павел говорил быстро, глотая окончания. — Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы… все без исключения.

— Кто именно?

— Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле — из тех, что охраняли вход. Зотова… — Павел осёкся.

— Что Зотова?

— Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.

Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной — значит, произошло что-то… неожиданное.

— Посадник?

— Был. Уехал последним. Лица не видел, но… — Павел замялся, — кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.

Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.

— Что ещё?

Павел вдруг оживился — вспомнил что-то:

— Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.

— Дощечки?

— Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…

— И что? Продал?

— В том-то и дело, что нет! — Павел всплеснул руками. — Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал — развернули у дверей.

Белозёров нахмурился.

Чёрная дощечка. Метка. Не продал, хотя мог. Рябова не пустили за деньги… Что-то здесь было. Какой-то ход, которого он не понимал. А Белозёров не любил не понимать.

— Свободен, — сказал он.

— Еремей Захарович, я…

— Свободен.

Павел попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Дверь закрылась за ним — на этот раз тихо.

Белозёров остался один.

Огонь в камине догорал, рассыпая искры.

Еремей Захарович сидел неподвижно, глядя на угли и совсем забыв про бокал с вином. Пальцы медленно вращали золотой перстень печатью гильзии на безымянном пальце. Старая привычка, которую он позволял себе только наедине.

Чёрная дощечка.

Он перебирал в памяти слова Павла, раскладывая их как костяшки на счётах. Повар показал всем какую-то деревяшку и спрятал обратно в карман.

Зачем?

Белозёров не любил вопросов без ответов. Каждое действие должно иметь цель, каждый ход — смысл. Если человек отказывается от денег — значит, он либо дурак, либо играет в игру, правила которой ты не знаешь.

Этот повар не похож на дурака.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом лежал ночной город — россыпь огней в темноте, дымки над крышами. Его город, торговые пути, склады и его деньги, текущие по этим улицам как кровь по венам.

Что ты задумал, мальчишка?

Белозёров попытался поставить себя на место противника. Молодой повар, без связей, капитала и поддержки Гильдии. Влез в долговую яму вместе с Кириллом. Устроил ужин для элиты — рискованный ход, но, судя по всему, удачный. И в конце — эта метка.

Показал, но не дал. Создал желание, но не удовлетворил его.

Еремей Захарович нахмурился. Что-то в этом было знакомое. Какой-то принцип, который он сам использовал десятки раз…

Мысль пришла внезапно, как щелчок замка. Он сам строил на этом половину своих сделок. Ограничь предложение — и спрос взлетит. Скажи человеку «нельзя» — и он захочет втрое сильнее.

Мальчишка играл в его игру.

Белозёров вернулся к креслу и сел, сложив пальцы домиком перед лицом. Раздражение отступило. Эмоции — удел слабых. Он не станет злиться на крысу, которая прогрызла мешок с зерном. Просто поставит капкан.

Итак. Факты.

Ужин прошёл успешно. Элита довольна. Зотова улыбалась — а эта старая карга не улыбается даже собственному отражению. Посадник уехал последним, что само по себе знак внимания. Елизаров орал о каких-то метках…

Вывод: Он хочет добавить что-то эдакое в трактир Кирилла. Возможно, организовывать что-то наподобие таких вот закрытых ужинов для своих.

Самое плохое, что завтра весь город будет говорить о «Золотом Гусе». Слухи разлетятся быстрее, чем голуби с рыночной площади. Каждый, кто считает себя кем-то, захочет попробовать эту кухню. Все они принесут им деньги.

Если у них будет выручка — они закроют долг.

Белозёров постучал пальцами по подлокотнику. Тук-тук-тук.

Восемь дней до срока. Две тысячи серебром. Он был уверен, что Кирилл не соберёт и половины — старый трактир с разбежавшейся командой, подмоченная репутация, отсутствие клиентуры. Математика была на стороне Белозёрова.

Но математика не учитывала повара.

Этот Александр — неконтролируемая переменная. Он уже доказал, что умеет удивлять: сначала ярмарка, теперь этот ужин. Если дать ему восемь дней свободы — кто знает, что он ещё выкинет?

Нельзя давать ему восемь дней.

Белозёров поднялся и подошёл к столу. Разложенные бумаги смотрели на него ровными столбцами цифр — долги, расписки, векселя.

Судья Мокрицын. Жирный, продажный, трусливый — идеальный инструмент. Именно он накинул пени на долг Кирилла, превратив восемьсот серебра в две тысячи. Именно он подпишет приказ о досрочном взыскании, если правильно попросить.

А Еремей Захарович умел просить правильно.

Он сел за стол, придвинул чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Почерк у него был каллиграфический, выработанный годами — каждая буква как маленькое произведение искусства.

«Любезный…»

Нет. Не письмо. Такие дела решаются лично.

Белозёров отложил перо и откинулся в кресле. Завтра утром он нанесёт визит Судье. Не в казённый кабинет, а приедет домой и поговорит за завтраком. Там, где Мокрицын расслаблен и податлив можно говорить без протоколов.

Ты хочешь играть мальчик? Играй. А я сыграю в то, что умею лучше всего.

Он допил одним глотком. Вино отдавало горечью — передержал у огня.

Восемь дней — слишком много. Три дня — в самый раз. Три дня на сбор