Тайна кольца Рябушинских - Ольга Сергеевна Нагибина

– Неужели ты не понимаешь?! – закричал дед Андрей, обернувшись к Евфимии. Его лицо было в пятнах, губы дрожали. – Мы же станем смертными! Ты хочешь этого? Ты правда этого хочешь?

Евфимия стояла совершенно спокойно. Взгляд ее был устремлен не на Андрея, не на кольцо, а куда-то за горизонт, туда, где заканчивалось вечное повторение бесконечно несчастных дней.

– Зато станем людьми, – сказала она. – Я устала быть тенью. Бессмертной тенью. Ни вкуса, ни запаха, ни снов. Только помнить. И помнить. И помнить. А я хочу жить.

– Заберите у него кольцо! – заорал дед Андрей.

Люди в черном сомкнули круг. Николай уже почти вывернул Мирону руку.

– Держи! – крикнул Мирон и подбросил кольцо вверх.

Оно взлетело, блеснуло тускло в свете лампы-медузы и полетело в сторону Яна. Тот подпрыгнул, схватил перстень в воздухе, приземлился, но тут же увидел, как на него идут трое, а сверху к нему спускался дед Андрей.

– Евфимия! – выкрикнул Ян, резко разворачиваясь. – Разбейте лучше вы!

Он метнул кольцо. Оно пролетело дугой, и Евфимия ловко поймала его одной рукой. И в тот же миг все рванули к ней. Казалось, время сжалось в узел. Вдруг – резкий хруст…

Все замерли. Медленно обернулись к Мирону. Он стоял, немного согнувшись. У его ног лежало кольцо. Только теперь черный сапфир раскололся, как старая скорлупа. Его поверхность покрылась мелкими трещинами, а в середине зиял светлый осколок, прозрачный, как слеза.

Тишина была абсолютной.

Все одновременно повернулись к Евфимии. Она стояла с открытой ладонью, и в ней лежал маленький обычный камень.

От расколотого сапфира, лежащего у ног Мирона, начала подниматься тонкая черная струйка, сначала едва заметная, как дым от потухшей свечи, но с каждой секундой она становилась плотнее, темнее. Она вытянулась в воздухе тонкой стрелой и метнулась в сторону деда Андрея. Тот сделал один шаг назад, но не успел – копье черного света пронзило его грудь.

Дед Андрей закричал, рухнул на колени и, вцепившись в грудь, хрипло зашептал что-то себе под нос: то ли просил пощады, то ли проклинал всех.

Струя, пронзившая его, вылетела наружу, но уже другой. Теперь она была белой. Прозрачной. Светлой, как пар над чашкой утреннего чая. Она плавно потянулась к Евфимии. Когда белая струя коснулась ее груди, все вокруг на мгновение застыло, а потом – началось. Ветер, которого никто не чувствовал, поднялся от пола и закружил ее в вихре, поднимая волосы, разворачивая складки платья, заставляя свет лампы-медузы пульсировать и играть в витражах. Стекло задрожало, воздух затрепетал. Но в глазах Евфимии не было ни страха, ни боли. Только удивление, восторг и тихая, почти детская радость.

Когда все утихло, Евфимия стояла посреди холла, словно только что вернулась откуда-то из очень далекого и, может быть, светлого места. Ее лицо было спокойным, глаза чуть светились, а на губах блуждала улыбка.

Евфимия медленно перевела взгляд на Николая. Он стоял растерянный, с опущенными руками.

Голос Евфимии прозвучал не громко, но с такой сталью, что у Николая по спине пробежал холодок.

– Забирайте все монеты, что найдете в ящиках, и уходите. Быстро.

Николай не стал переспрашивать. Просто кивнул, и другие молча кинулись к стоявшим ящикам. Новые ящики они уже не вскрывали, что-то подсказывало им: не стоит. Пары минут хватило, и они исчезли, будто их и не было. Только двери особняка хлопнули на прощание.

Из-за двери кабинета показались Марина и Полина. Они заходили в холл медленно, осторожно, боясь наступить на разложенные предметы. Посмотрели на кучку пепла у стены, потом – на Евфимию. Марина прикусила губу, а Полина хотела что-то сказать, но не нашла слов.

Евфимия стояла, слегка склонив голову набок, и радостно сказала:

– Я так хочу есть… Не заказать ли нам пиццу?

Глава 22

Если бы кто-то из них взялся описать происходящее в тот момент, то, пожалуй, ни одно из школьных сочинений на тему «Приключение, о котором я мечтаю» не дотянуло бы даже до первого абзаца. Потому что за столом в гостиной особняка царило нечто сродни пиршеству на борту корабля, вернувшегося из долгого плавания с сокровищами и потрепанными парусами.

На столе красовалась настоящая гастрономическая феерия. Пицца с грибами, с сыром, с артишоками, с чем-то, что подозрительно напоминало ананас, но никто не решился уточнить. Контейнеры с супом: томатный, чечевичный, какой-то золотистый с кокосом. Огромная миска с рисом и овощами, лепешки с тянущимся сыром, сэндвичи и даже маффины – как приятный финал этой гастрономической симфонии.

Евфимия пробовала все. Не просто пробовала, а буквально смаковала. Она закрывала глаза, вдыхала аромат, откусывала с легкой торжественностью.

Ребята ели скромнее. То ли усталость давала о себе знать, то ли им еще не верилось, что все позади и никто не заставит бегать по Москве, лезть в тоннели, искать кольца или сокровища. Они переглядывались, тыкали вилками в еду и переговаривались вполголоса, чтобы не нарушить атмосферу этой странной, но чудесной вечеринки.

Полина, ковыряя салат, наконец не выдержала и спросила:

– Евфимия… а вы теперь… ну, не бессмертны?

Та пожала плечами, отложила вилку и, чуть улыбнувшись, ответила:

– Не знаю. Но буду надеяться, что да.

– А какие у вас теперь планы? – поинтересовалась Марина, аккуратно беря кусок пиццы.

Евфимия взяла еще один кусочек, откусила и произнесла:

– Наслаждаться жизнью. Путешествовать. Спать в нормальной кровати. Смотреть кино, в котором есть счастливый конец. И есть мороженое. Много мороженого.

Ян рассмеялся, откинувшись на спинку стула:

– Отправитесь на поиски нового золота?

– О нет, – отозвалась Евфимия, вытирая руки салфеткой. – С меня достаточно сокровищ и проклятых колец.

– А с тем, что мы нашли? – подал голос Мирон.

Евфимия посмотрела в окно и тихо произнесла:

– Поступлю так, как поступил бы мой брат. Передам в храм.

– В какой?

– В Храм Сретения Владимирской иконы Пресвятой Богородицы на Остоженке. Он был построен на земле моего брата Павла, переданной под храм, а Степан передал в дар иконы, резьбы, лампады. Брат когда-то говорил, что если и есть на свете место, достойное по-настоящему ценных вещей, то оно там.

На секунду в комнате стало так тихо. Мирон откинулся на спинку стула, вздохнул, потом чуть подался вперед, положил руки на колени и