Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

жизнь так устроена, что без этого нельзя. Эта суета возведена в правило и в добродетель даже, и неделовым людям жить нельзя. Я как-то сказал: джентльмен никогда не бывает занят, в крайнем случае он только перебирает бумаги. А здесь какая-то подлая, не джентльменская, конечно, деловая жизнь. Это гос. принцип. Отвращение и омерзение к суете и делам — основание для неравенства. Ведь есть же люди, которые не имеют этого отвращения к делам и которым это нравится. Это природные организаторы и правители. Пусть же они организуют и управляют, но меня оставят в покое. Это прислуга, правда зарвавшаяся, которая, помимо чрезмерного жалования, требует еще и почета. Я готов ей и поклониться, и уплатить, сколько она хочет, только бы оставила меня в покое. Вот мое отношение к государству и власти: я не хочу управлять, не хочу ничего организовывать, ничего не хочу знать об этом, найдется достаточно дураков и пошляков, которые займутся этим с удовольствием; оставьте меня в покое, за это я буду кланяться вам сколько угодно и платить сколько ни запросите.

Никогда не писал так долго и не думал так много, как сейчас над «Соблазнами», и много раз уже казалось, что не удается. Но сейчас вдруг сдвинулось, и каждый день нахожу новые удивительные и прекрасные соотношения и удивляюсь, как это мне, такому мелкому и не очень умному, а сейчас просто омерзительному, дано увидеть столь прекрасное. Но что здесь прекрасно, не могу сказать, и то радуюсь и восхищаюсь этой красотой, то ужасаюсь и отчаиваюсь от открывшейся пустоты. Я вижу некоторую погрешность — небольшую погрешность в некотором равновесии — и в восхищении и ужасе уже не могу сказать, прекрасно ли это или пусто и страшно, потому что не осталось уже ничего моего, не осталось меня. Когда ужасаюсь, то уже не знаю, чего: пустоты ли того, что открылось, или опустошения, которое оно произведет во мне. Но, может, мне надо опустошиться, чтобы принять то? И пройти сквозь страх и ужас к восхищению? И чего пугаюсь? Открывшегося ли передо мною несуществующего, или жалко облачка, закрывавшего его, — моей жизни, меня? Может, это несуществующее — несуществующее в сравнении с привычным существованием, может, это вечная жизнь, противоположная смерти — моей жизни, которой жалко? И тогда она необходимо должна представиться как противоположное и несуществующее, ведь существующему одно противоположно — несуществующее. И если это — существующее, тогда то — несуществующее? И если в этом есть чувство и склонности, то в том — нет. Может, это и жалко: уже многого нет и умерло, и другое умрет. Во мне самом умирает и многое умерло, то, что было однажды. И если и в том будет какое-то вечное однажды, то всё же не то. Может, оно и сохранится в том, и, может, всё прекрасно, но какое-то незначительное, но мое мгновение прошло, я сам только какой-то, возможно, знак прекрасной системы, знак знака ее, который должен пройти, и мне жалко, что он должен пройти. Жалко чувств, которые не сохранились, жалко потери свежести первого чувства, жалко солнечного света, который не светит уже так ярко, как десять лет назад, жалко своей молодости и всего, что прошло. И если и всё хорошо и прекрасно, то мерзко всё же, что что-то, что было мною и моим, должно умереть, чтобы стало то. Для чего бы то ни было, смерть всегда мерзость и мерзость — смерть чувств. Пусть их не должно быть, и пусть хорошо, когда их нет, но их смерть — мерзость. Вот что страшно.

16 октября. Некоторое освобождение от чувств — вот общая задача и мо, я и В. Это условие для некоторого понимания. Освобождение Бога от чувств или извлечение Бога из чувств. Еще Кант: очистить место для веры. Но надо не только от разума, но и от всякой склонности, интеллектуальной и эмоциональной. Это некоторый сдвиг отношений. То, что было умом, пониманием, чувством, после небольшого сдвига исчезнет, и тогда откроется Бог, останется один Бог.

Писать слишком понятно и длинно для понятности — это даже невежливо по отношению к читателю, заранее предполагаешь его дураком. Надо читать и думать. Но есть длинноты из вежливости и длинноты ради стиля — это тоже из вежливости.

{21.XII.43 мы выехали на грузовике из Чаши. До станции Кособродск — 30 км. Чего не было в Чаше? — Людей, книг, природы, последнее я понял, когда проезжали лесом. Природа всё же была, мне чего-то не хватало, чтобы видеть и иметь ее. Или, скорее, было что-то лишнее — соблазны, те, о которых я писал в «Квадрате миров» и «Числах», то есть соблазн отвлеченности; потому, может, и не было у меня природы, а не потому что лес в Чаше был плохой. Когда летом 1962 г. я сидел в дождь на веранде и смотрел на чахлое деревцо в саду, я подумал: это чахлое деревцо дает мне больше, чем другому поездка по Крыму, Кавказу и Италии. В этом чахлом деревце я ощущал всю природу.}

22 октября. Нестерпимая мерзость. На улице ни одного лица, только страшные рожи.

27 октября. Вечером приходила Вика и рассказала о Т., было письмо.

Бог хранит меня — большое мгновение.

Браудо говорил: мыслитель или борец. Я один, и кругом пусто — с кем бороться? М. Н. Л. Т. — это я, мама, уже совсем я. И вот сейчас, уйдя совсем в себя, я почувствовал себя борцом. Я один — вот сила. Без положения, без места, без друзей, даже без своего угла — это хорошо. Бог — моя сила.

29 октября. Я не хочу никакой должности, никакой обязанности, никакой работы, тогда буду работать. Боюсь должностей, положений, людей, разговоров.

Те, кто выжили, устроились, кто не устроился — не выжил. Я не устроился и выжил. Круг сужается. Страшно подумать, чем кончится.

6 ноября. Искусство можно разделить на бестелесное и телесное, в телесном всегда будет немного Schwülstigkeit. Чехов — телесный, Бунин — бестелесный {неверно, просто с неприятным душком}.

Способ жизни, несвойственный мне. Три возможности: жизнь внешняя, телесная, женщина; жизнь ума — способ знания; жизнь идей — диалектическая. Но тогда еще жизнь переходов, сдвигов, совпадений, наложений, различие жизни внешней и диалектической. Но жизнь ума — непонятна, не лучше внешней {по-видимому, под внешней жизнью я подразумевал конкретность, экзистенциальность, иначе дальнейшее непонятно}. Совпадение внешней и диалектической жизни — они совпали, как это и то. Тогда и не живя внешней жизнью, в совпадении пережил ее. Тогда и страх или тоска, печаль