Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

бытия? И когда, кажется, всё хорошо, вдруг станет плохо и хуже не может быть? Это состояние точки, затерянной в пустом пространстве, ощущение невозвратимости, совершенности, пустоты. Может быть, это второе рождение в муках? Может, не смерть, а уже эта жизнь есть рождение той? Это действительно муки, но, когда рождается ребенок, он тоже не знает, для чего мучается. Может быть, эта жизнь, сама жизнь, каждый день и час есть муки рождения. И чем сильнее муки, тем ближе к тому, что станет. Что? Не знаю. Одно два — форма рожденного, и только иногда проникаешь и подозреваешь, что там. Не смерть рождение той жизни, смерть — в том же порядке — естественном, если же не в том, то уже та жизнь и тогда смерть нашей, — но именно наша жизнь и эти состояния тяжести бытия — рождение той. Не один из наших актов есть акт другой жизни, но наше состояние есть только акт той жизни. В этом и состоит различие природ. Акт — акт — отношение естественное, но состояние — акт уже неестественное отношение: в одной природе — состояние, в другой — акт.

Возраст — борьба с природой. В детстве весна и утро увлекают и подчиняют меня, мое настроение. Но с возрастом, после больших потерь, солнце светит слабее, слабее чувствуешь весну и утро, когда же утро природы слишком сильно действует и не можешь его побороть, то это только увеличивает тяжесть бытия. Но и в детстве бывают внезапные приступы страха природы, особенно в это время — 2 часа дня. Только там они разделены — состояния радостного подчинения природе и страх, а затем уже начинается борьба с ней и страх не природы, а тяжести бытия.

Равнодушная природа — вот что страшно. В детстве еще находишь в ней таинственность, а к старости — всё меньше.

В детстве я боялся ночи и темноты, а сейчас ночь предпочитаю дню. Когда я писал «Щель и грань», тогда понял ночь и предпочел дню. Остатки страха ночи проходили в Детском, Келломяках, Чаше — это уже практически ночью в природе. Может быть, ночью природа не так бесстыдна и цинична в своем равнодушии. Потом, в ночной жизни больше и смысла, и цели. Это я заметил и позже — во время эвакуации. Перед самым рассветом есть какой-то излишек богатства цветов — излишек красоты. С рассветом же это проходит и цвета грубее, меньше оттенков. С рассветом природа — только эта природа, и трудно освободиться от ее грубости.

17 февраля. Пантеизм как представление моря с каплями-индивидуальностями так же неинтересен, как и материализм, но представление одной только сущности, которая становится на место, освободившееся от индивидуальности или возможности индивидуальности, соблазнительно, как и солипсизм.

3 марта. Умозаключение не совершается по правилу, но есть правило. В моей системе выводов это очевидно. Но и в обычных силлогизмах всё сводится к Dictum и условному умозаключению. Должно быть, так же и в математике. Это и страшно, что нет ничего, кроме пустого правила, и материализация его в примерах, то есть телесность и конкретность, только видимая, от слабости ума. Нет примера к правилу, вот что страшно.

6 марта. Удовольствие от боли. Пушкин — «Как с древа сорвался» — чистая, не омраченная чувствами боль. Затем, сегодня по радио: польские песни. Это боль, но уже омраченная некоторым чувством, еще благородным. Наконец, сейчас — из «Сильвы». Это уже чувственная физическая боль. Откуда это наслаждение болью? Предвкушение смерти?

Первый страх, вернее не первый, а предварительный, — в детстве два часто повторявшихся кошмара: скрежет зубов и цифра пять. Это преддверие страха. И еще — приятно тошнотворно сладостное и иногда страшное ощущение — название каши — «Нестле».

Первый страх: рождения и смерти, когда мне было 9 лет. И потом непрерывный страх смерти, особенно по вечерам перед сном, в течение 10 лет. Затем прошло и только иногда возобновлялось. Взамен этого страх смерти близких, и ужас в «Первоначальном и законе», и дифференциация страхов. Последние годы: страх забвения, страх окончательности, страх, что всё пройдет и всё ничтожно, страх раздвоения личности близких, страх невозвратимости, страх наслаждения болью и последний, самый страшный — точки, затерянной в пространстве.

11 марта. После перерыва, кажется несколько лет, сейчас снова «мировоззрение в носу». Но совсем уже без таинственности. Ощущение мерзкого греха.

17 марта. Я всю жизнь искал себя — то, что дальше всего от сна. Мне казалось, что я всё время живу во сне. Просыпаюсь же опять во сне. И снова просыпаюсь, и опять это только сон. И вот я искал наиболее ясного, не сонного состояния. И теперь боюсь, что нашел: это оно, которое приходит помимо моей воли, и, когда приходит, я избегаю его, предпочитая сон, так это страшно.

Несколько дней я читал скучные книги и болел, сейчас же вернулся к себе. Я заметил это потому, что мелькнуло оно, и я пытаюсь отвернуться от него.

16 апреля. Люди интеллектуального типа от уныния много едят, эмоциональные же при унынии теряют аппетит. И это не только потому, что при интеллектуальной деятельности забываешь о еде, внешняя же деятельность развивает аппетит, но еще потому, что те, кто не поддаются впечатлениям, понимают, что физическое удовольствие, если обратить на него внимание, остается.

Об этом (?). Помимо разделения души и тела удовольствия, кажется, и тело удовольствия имеет свою душу, например в различии наполнения и очертаний очертания — душа тела удовольствия.

О стихах Введенского: в каждой фразе главное направление мысли и погрешность. Погрешность здесь материализована: словом, нарушающим смысл главного направления. Стихи В., по крайней мере, двухмерные.

23 апреля. Как я буду умирать? Смогу ли сосредоточиться? Не пропущу ли главный переход? Мне кажется, если это пропустить, то умрешь уже навсегда.

7 мая. Если бы люди были уверены, что нет бессмертия, то было бы больше самоубийств. Ведь часто удерживает от самоубийства не боязнь потерять эту жизнь, но ту. Но и это не совсем верно. Эта жизнь оправдается той, она единственная, если есть та жизнь. Жалко потерять не ту жизнь, той не знаю, а эту, и жалко, что прошла она так неудачно, потому что единственная и уже не повторится. Но жалость к ней потому, что предчувствуется другая, и для нее эта ценна, но совсем не так, как она для меня сейчас ценна; для той эта, может быть, только средство, только некоторый знак чего-то, печать, билет на вход