Писательская рота - Сергей Егорович Михеенков

Наровчатов ещё в военные годы написал стихи… <…> Люди верили, что он пробрался к партизанам. Один из харьковских приятелей поэта написал мне, что якобы в немецких военных хрониках среди пленных мелькнуло лицо Миши. У меня хранится письмо с фантастической версией о немке, которая рассказывала, что жила вместе с Кульчицким, сбежавшим из концлагеря в Германии, а потом он исчез».

О гибели (исчезновении) Михаила Кульчицкого вскоре узнал Борис Слуцкий и, проверяя версию плена, по своим каналам — военной прокуратуры и СМЕРШа — начал проверять списки узников концлагерей, но фамилии младшего лейтенанта Кульчицкого среди пленных обнаружить не удалось.

Существуют и другие версии гибели (исчезновения) поэта. Говорят, что он даже не доехал до фронта, а был убит во время налёта немецкой авиации на воинский эшелон. Или — что убит в первом же бою, но похоронен был позже. Что выжил в плену и потом, уже после войны, его видели в колымских лагерях и на пересылке…

Война — категория сложная. На войне всё могло случиться. А потому любая из вышеперечисленных версий, даже самая невероятная, может быть правдой. Но скорее всего, это легенды. А правда — братская могила на Луганщине.

Возможно, одну из версий — плен и лагеря — подкармливала история полковника Г. А. Зверева.

Григорий Александрович Зверев, полковник РККА, а затем генерал Русской освободительной армии (РОА), с марта 1943 года командовал 350-й стрелковой дивизией. 22 марта был контужен и попал в плен. Причём это был уже второй его плен.

До июля 1943 года Зверев содержался в лагерях военнопленных на Украине и в Польше. В это время в лагерях шла усиленная агитация с целью вербовки добровольцев в вооружённые силы Комитета освобождения народов России (КОНР). Летом 1943 года Зверев выразил желание присоединиться к власовцам, был освобождён из концлагеря и направлен в Дабендорф в школу РОА. В феврале 1945 года присвоено звание генерал-майора. Генерал Зверев командовал 2-й дивизией РОА. В дивизию входили три пехотных полка, артиллерийский полк, полк снабжения, два противотанково-зенитных дивизиона, два отдельных сапёрных батальона, отдельный батальон связи. Всего — 11 865 человек. Дивизия Зверева входила в состав Южной группы вооружённых сил КОНР. В мае 1945 года дивизия дислоцировалась на территории Австрии. Последние приказы штаба А. А. Власова Зверев не выполнил. Находился в глубокой депрессии, так как его жена приняла яд и медленно, в мучениях, умирала. Когда к расположению дивизии подошли войска Красной армии, распустил части и подразделения и бежал в американскую зону оккупации. Его примеру последовали многие офицеры и рядовые бойцы РОА. Когда понял, что американцы передают власовцев союзникам, совершил попытку самоубийства выстрелом из пистолета в висок. Однако пуля лишь повредила череп и вышибла правый глаз. Его переправили в Москву. Под следствием и на суде Зверев признал себя виновным. В августе 1946 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР повешен во дворе Бутырской тюрьмы вместе с другими предателями Родины из РОА.

Допустить, что пути Зверева и Кульчицкого где-то и в какой-то роковой момент пересеклись, невозможно.

Но возможно другое. СМЕРШ, а потом органы госбезопасности, как известно, проверяли всех побывавших в немецком, финском, румынском и венгерском плену. Ходили и по следам без вести пропавших. В том числе офицеров и солдат 350-й стрелковой дивизии.

Нет, не объявился младший лейтенант Кульчицкий ни среди советских военнопленных, ни в поручиках у маршала Тито, ни — уж если и о них зашла речь — среди власовцев.

Другая тайна поэта — его архив. Михаил Красиков рассказывал корреспонденту газеты «Вечерний Харьков»:

«У Кульчицкого был целый чемодан с рукописями, который он перед уходом на фронт решил оставить в Москве своей возлюбленной Генриетте Миловидовой. Мне рассказывала сестра Михаила, что, по словам Генриетты, Миша пришёл с этим чемоданом к ней и хотел оставить, пошутив, что она будет богатой вдовой. Девушка рассердилась и выставила чемодан на лестничную площадку. Кульчицкий ушёл с чемоданом, но куда он его отнёс, неизвестно. Миловидова всю жизнь сожалела о своём поступке, но огромный архив поэта исчез бесследно».

Родители и сестра Михаила Кульчицкого во время войны оставались в Харькове. В августе 1942 года во время немецкой оккупации отец поэта Валентин Михайлович попал в облаву. Сидел в тюрьме. Его допрашивали, били. Он заболел тифом и в декабре того же 1942 года умер. Сын о смерти отца так и не узнал.

Мечтатель, фантазёр, лентяй-завистник!

Что? Пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся со свистом

вертящихся пропеллерами сабель.

Я раньше думал: «лейтенант»

звучит вот так: «Налейте нам!»

И, зная топографию,

он топает по гравию.

Война — совсем не фейерверк,

а просто — трудная работа,

когда,

черна от пота,

вверх

скользит по пахоте пехота.

Марш!

И глина в чавкающем топоте

до мозга костей промёрзших ног

наворачивается на чёботы

весом хлеба в месячный паёк.

На бойцах и пуговицы вроде

чешуи тяжёлых орденов.

Не до ордена.

Была бы Родина

с ежедневными Бородино.

1942

КРЕСТЫ

М. Шолохову

На Кубани долго не стареют,

Грустно умирать и в сорок лет.

Много раз описанный, сереет

Медленный решетчатый рассвет.

Казаки безвестного отряда

(Рожь двадцатый раз у их могил)

Песню спели, покурили рядом,

Кое-кто себя перекрестил.

Самый молодой лежал. И ясно

Так казалось, что в пивной подвал

Наркомпрод царицынский, вглядяся,

Зубы стиснув, руку подавал.

То не стон зубов — ещё нет срока.

То не ключ охранника в замке.

То не сумасшедшая сорока

На таком же взбалмошном дубке.

Да и то не сердца стук. То время

Близит срок шагами часовых.

Легче умирать, наверно, в темень.

И наверное, под плач совы.

Чистый двор, метённый спозаранок,

И песок, посыпанный в зигзаг.

Рукавом отерши с глаз туманок,

Выстроиться приказал казак.

И построилися две шеренги отдаль,

Соревнуясь выправкой своей.

Каждый пил реки Кубани воду,

Все — кубанских золотых кровей.

Есаул тверёзый долго думал.

Три креста светились на груди.

Все молчали.

Он сказал угрюмо:

«Кто с крестом на сердце — выходи».

Пленные расхристывали ворот:

«Нет, нас не разделит жизнь и смерть!

Пусть возьмёт их ворон или ворог!» —

И бросали золото и медь.

И топтали крест босые ноги.

Всех ворон гром снял со всех дубков.

И плыли