Писательская рота - Сергей Егорович Михеенков

Ударами сердца.

Отступление:

горят деревни, деревья, хлеба,

горят ноги в ботинках,

горит душа…

Убить врага и снять с него оружие —

обычай столь же древний, как война.

Выходит раненый из боя

и смеётся —

как чокнутый:

доволен, что остался жив.

После бомбёжки —

в окопе,

тонко звеня,

осыпался песок.

Взять последнюю миниатюру, или миниатюру об отступлении: это что — четверостишия? С точки зрения стихосложения — нет. С точки зрения солдата — вполне.

Войну 96-я Гомельская стрелковая дивизия закончила в Восточной Пруссии.

Из наградного листа сержанта Ю. С. Белаша, 1920 года рождения, русского, кандидата в члены ВКП(б) с 1943 года:

«Во время боёв 25.06.44–14.07.44, находясь в боевых порядках пехоты, оказывал существенную помощь командирам подразделений в эвакуации раненых, доставке пищи и боеприпасов на передний край, оформлении наградного материала. 30.06.44 в бою под г. Осиповичи по ликвидации немецкой группировки уничтожил 5 гитлеровцев и 3-х унтер-офицеров взял в плен.

Достоин правит. награды Ордена “Красная Звезда”.

Командир полка подполковник Костеницын.

29 июля 1944 г.».

Шло наступление в Белоруссии — стратегическая операция «Багратион». Это был мощнейший удар, в ходе которого войска наших фронтов буквально разорвали, разметали по белорусским лесам и болотам группу армий «Центр», а потом добивали изолированно большие и малые «котлы».

Юрий Белаш в это время занимался партийной работой. Но, как видно из наградного листа, частенько брал в руки автомат и воевал в окопах первого эшелона.

Умирал Юрий Семёнович тяжело. Рак. Когда уже лежал, диктовал сотруднице Государственного литературного музея Елене Волковой то, что вспоминалось. Когда и вспоминать устал, понимая, что конец неизбежен и скор, чтобы сократить мучения, отказался от пищи, повернулся к стене и умер.

Удивительное дело… Никто из писателей, прозаиков или поэтов, драматургов и публицистов не выразил философию, сердцевинную суть войны так, как удалось это Юрию Белашу в стихотворении «Размышление о рукопашном бое, органной музыке и войне в целом». Уже само название уводит к некоему трактату, даже не намекая на поэзию.

Вы когда-нибудь видели, как дерутся пьяные?

Отвратительное зрелище, не правда ли?..

Так вот,

рукопашный бой — куда отвратительней.

Вы когда-нибудь слушали органную музыку?

Величественно, не правда ли?

Так вот,

рукопашный бой — величественней.

И это совмещение несовместимого

погубит войну,

потому что человечеству, в конце концов,

осточертеют пьяные драки под органную музыку.

«Совмещение несовместимого…»

А ведь на фронте каждый солдат, от рядового красноармейца до маршала, имел в душе свой мир, а стало быть, каждый мир совмещал в себе несовместимое. Сколько миров взорвалось в этой противоестественной попытке. Взорвалось, умерло. Их оболочки просто не выдержали внутренней концентрации, того давления, которое неизбежно возникало при попытке «совмещения несовместимого».

Глава закончена. Но в висках, как затвор, продолжает клацать, пульсировать строка: «В патронник загоню патрон…»

НЕУДАЧНЫЙ БОЙ

Мы идём и молчим.

Ни о чём говорить не хочется.

И о чём говорить, если мы четверть часа назад

положили у той артогнём перепаханной рощицы

половину ребят — и каких, доложу вам, ребят!

Кто уж там виноват —

разберутся начальники сами,

наше дело мы сделали:

сказано было «вперёд» —

мы вперёд.

А как шли!

Это надобно видеть своими глазами,

как пехота, царица полей, в наступленье в охотку идёт…

Трижды мы выходили на ближний рубеж для атаки.

Трижды мы поднимались с раскатистым криком «ура».

Но бросала на землю разорванной цепи остатки

Возле самых траншей пулемётным огнём немчура.

И на мокром лугу, там и сям, бугорочками серыми

Оставались лежать в посечённых шинелях тела…

Кто-то где-то ошибся.

Что-то где-то не сделали.

А пехота все эти ошибки

оплачивай кровью сполна.

Мы идём и молчим…

ГЛАЗА

Если мёртвому сразу глаза не закроешь,

То потом уже их не закрыть никогда.

И с глазами открытыми так и зароешь,

В плащ-палатку пробитую труп закатав.

И хотя никакой нет вины за тобою,

Ты почувствуешь вдруг, от него уходя,

Будто он с укоризной и тихою болью

Сквозь могильную землю глядит на тебя.

СУДЬБА

Он мне сказал:

— Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак сапёры разминируют…

— Лежи, — ответил я, — не шебуршись.

И без тебя сапёры обойдутся…

— Нет, я схожу, — сказал он, — погляжу.

И он погиб: накрыло артогнём.

А не пошёл бы — и остался жив.

Я говорю:

— Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак сапёры разминируют…

— Лежи, — ответил он, — не шебуршись.

И без тебя сапёры обойдутся…

— Нет, я схожу, — сказал я, — погляжу.

И он погиб: накрыло артогнём.

А вот пошёл бы — и остался жив.

ОН

Он на спине лежал, раскинув руки,

в примятой ржи, у самого села, —

и струйка крови, чёрная, как уголь,

сквозь губы неподвижные текла.

И солнце, словно рана пулевая,

облило свежей кровью облака…

Как первую любовь,

не забываю

и первого

убитого

врага.

ПЕХОТУ ОБУЧАЛИ УБИВАТЬ

Пехоту обучали воевать.

Пехоту обучали убивать.

Огнём. Из трёхлинейки, на бегу,

Все пять патронов — по знакомой цели,

По лютому, заклятому врагу

В серо-зелёной, под ремень, шинели.

Гранатою. Немного задержав,

К броску уже готовую гранату,

Чтоб, близко у ноги врага упав,

Сработал медно-жёлтый детонатор.

Штыком. Одним движением руки.

Неглубоко, на полштыка, не дале.

А то, бывали случаи, штыки

В костях, как в древесине, застревали.

Прикладом. Размахнувшись от плеча,

Затыльником в плечо или ключицу.

И бей наверняка, не горячась,

Промажешь — за тебя не поручиться.

Сапёрною лопаткою. Под каску.

Не в каску — чуть пониже, по виску,

Чтоб кожаная лопнула завязка

И каска покатилась по песку.

Армейскими ботинками. В колено.

А скрючится от боли — по лицу.

В крови чтобы горячей и солёной

Навеки захлебнуться подлецу.

И, наконец, — лишь голыми руками.

Подсечкою на землю положи,

И, скрежеща