Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Пришли к вечеру. Ричардсон ввел Горпину в зеленый домик и закрыл белые ставни.

С тех пор Ричардсон редко покидал домик, и его по-детски доверчивые синие глаза светились из спиралей морщин покоем и счастьем. Старик американец и Горпина, оба молчаливые и глухие, впервые за долгие годы не чувствовали себя одинокими. Они узнали друг друга еще на первом Днепре. Горпина готовила американскому инженеру замечательные украинские борщи с помидорами и чесноком. Была ли между ними любовь — этого никто не знает. С той поры минуло почти два десятилетия, унеслись опустошительные годы. Американец и Горпина потеряли детей и всех своих близких, остались одни на всем свете. И старый американец переплыл океан и привел в стандартный домик Горпину, потому что только одна живая душа, ее душа, связывала его с ускользающей жизнью.

Просмотр «Тахира и Зухры» решили повторить для смены, которая в прошлый раз работала на плотине. Парторг ЦК снова попросил меня сказать несколько слов после картины. Когда я взобрался на грузовик и лучи фар скользнули по толпе зрителей, мне показалось, что я увидел среди них старого американца и Горпину. Они молча стояли, не утирая слез.

Наша восточная «Ромео и Джульетта» обошла потом многие страны мира, находя живой человеческий отклик, потому, вероятно, что война потопила в крови любовь и сострадание, но возвысила верность.

НЕМНОГО ИСТОРИИ

В конце войны меня пригласил к себе на Малый Гнездниковский председатель Комитета по делам кинематографии СССР И. Г. Большаков и сделал неожиданное предложение — написать сценарий об Алишере Навои: «Вы знаете Среднюю Азию, знаете материал. И Камиль Ярматов хочет работать только с вами».

Я отказался, и это озадачило председателя. Пришлось объяснить причину: тема имеет сложную и несчастливую историю. Когда-то ее предложили писатели Султанов и Уйгун. Их пьесу о Навои успешно поставил Академический театр драмы в Ташкенте, а вот сценарий пришлось перерабатывать — сперва Виктору Шкловскому, потом режиссеру Илье Траубергу. Трижды начинали подготовительные работы по фильму и всякий раз сворачивали.

Председатель уточнил: «Мы просим вас написать сценарий заново, со всеми вытекающими отсюда последствиями». Я сказал, что должен подумать, и удалился. Мне было ясно, что предложение инспирировано Ярматовым. Но почему он меня не предупредил? К сожалению, свою обиду и сомнения я не мог высказать лично — в Москве Ярматова не было, он снимал в Ташкенте мой сценарий «Дорога без сна».

Больше недели я обдумывал, в каких выражениях сформулировать свой окончательный отказ, как вдруг мне пришла в голову идея сюжетного построения нового сценария о Навои, идея чрезвычайно ясная и привлекательная своей цельностью. Я отправился к Большакову и… согласился работать. И в этот же день в коридоре Кинокомитета встретил Виктора Борисовича Шкловского. Он сказал, что до него дошел слух о намерении поручить мне написание сценария для постановки Ярматова. Я подтвердил. «Давайте работать вместе, — предложил Виктор Борисович, — вас лучше понимает режиссер, я глубже знаю материал».

Я растерялся. Разумеется, предложение Шкловского было для меня лестным, еще мальчиком я читал его книги, с восторгом перечитывал «Письма не о любви». С другой стороны, сотрудничество с ним связывало меня с предысторией сценария. Было ясно, что мне следует проявить благоразумие, сохранить и независимость, и твердость. Но соблазн совместной работы со Шкловским был велик, и я пробормотал: «Давайте рискнем, Виктор Борисович, если хотите». — «Султанов и Уйгун возражать не будут», — заверил меня Шкловский, блестя голой головой новорожденного упрямца.

Вскоре он появился у нас на Кречетниковском, и я ему изложил свою версию сюжета. Двое друзей, потомок Тимура принц Хусейн и брат придворного библиотекаря, поэт Алишер Навои поклялись построить государство разума и справедливости, и Алишер сказал принцу: «Я понесу перед тобой светильник». Но они жили в пятнадцатом веке, потомки Тимура боролись за власть, разоряя народ, и эта борьба разлучила Хусейна и Алишера, поставив между ними кровь, зависть, ревность, женщину. Одичавший султан Хусейн предал смерти своего внука, любимого ученика Навои, и в жестоких пирах забыл прошлое. Тогда старый Алишер сказал султану, другу юности: «Я ухожу от тебя навсегда. Я нес светильник перед слепым».

— Прелестно, — сказал Шкловский. — Запишите фабулу и основные мысли на десяти страницах и дайте мне.

— Отлично, — сказал я и через неделю вручил Виктору Борисовичу запись сюжета.

— Прелестно, — сказал Шкловский. — Дальше будем писать хором или, может быть, я теперь разверну ваши десять страниц в либретто?..

— Насытив материалом и деталями, — сказал я. — А потом уже хором напишем сценарий.

Через неделю Виктор Борисович дал мне сорок страниц с прекрасными деталями, но сюжет в записи распался. Чтобы не устраивать дискуссии, я предложил:

— Давайте я теперь напишу сценарий, а вы его отредактируете.

— Очень хорошо, — согласился Шкловский.

Написав половину, пошел к Виктору Борисовичу в Лаврушинский.

Он стирал на кухне бумажные брюки, отжимая мыльную воду сильными руками.

Брюки он развешивал на веревке, где на прищепках для белья висели также длинные полоски гранок новой книги.

С брюк капала вода.

Виктор Борисович поставил чайник, рассказал смешную историю.

В сорок втором году ему позвонил один маленький предприимчивый литератор и говорит, что можно купить корову. И каждый день будет молоко: 50 процентов автору идеи, 50 процентов Шкловскому, на имя которого будет приобретена корова. Шкловский согласился, дал деньги и… забыл про все это. Однажды ему звонят с товарной станции и говорят: «Заберите вашу корову, она корма требует».

Пришлось отправиться в путь. Вел корову на веревке через всю затемненную Москву. Привел в Лаврушинский, привязал к железной решетке палисадника — ведь в квартиру корову не поднимешь. А мороз ужасный, корова леденеет, уже почти не дышит. Утром стал звонить в разные учреждения, чтобы пристроить куда-нибудь живую тварь. За 50 процентов от своей половины наконец пристроил. Вот такая история: заплатил за корову сполна, а право на молоко пойдет из одной четверти. И доить некому.

Пока Виктор Борисович, посмеиваясь, заваривает и разливает чай, любуясь выстиранными брюками, я читаю ему сочинение.

Дочитал. Он вскакивает, ломает школьную линейку, которую держал в руках, и со слезами на глазах восклицает:

— Какая пошлость!

Я пью чай, жду.

Он ушел в соседнюю комнату, кричит оттуда:

— Как вы могли?!.

Я знаю, у Шкловского большое горе, погиб близкий человек, он страдает, я должен ему простить. Но сперва надо понять, что привело его в такое бешенство — весь мой материал или последний кусок.

— Ну, разумеется, последний кусок, — вбегает и бросается на табурет Шкловский, и лицо его пропадает за гранками, свисающими с веревки.

С