После развода. Право на тебя - Натали Нил

На большом экране появляется изображение: футляр с бархатной подкладкой, внутри аккуратно уложены инструменты — зажимы, ножницы, скальпели. Металл потускнел от времени, но каждый предмет выглядит как произведение искусства.

Сердце пропускает удар.

— Жюль Пеан, — продолжает ведущий, — настоящий революционер в хирургии! Этот набор — не просто антиквариат, это часть мировой истории медицины. Стартовая цена — триста тысяч рублей! Шаг –– двадцать тысяч. Есть желающие?

Я смотрю на экран, не в силах оторваться. Зажимы Пеана. Я читала о них в университете, видела в музеях за стеклом, но никогда не держала в руках.

— Триста тысяч! — поднимает табличку мужчина за столиком в первом ряду.

— Триста двадцать! — перекрывает женский голос.

Кирилл наклоняется ко мне резко, почти агрессивно:

— Хочешь?

В голосе звучит вызов и злость.

Качаю головой.

— Нет, Кир. Это слишком дорого.

— Триста пятьдесят! — снова мужской голос.

Кирилл сжимает челюсти.

— Я спросил — хочешь?

— Триста семьдесят! — перебивает кто-то справа.

Я сжимаю в руках бокал. Хочу! Боже, как я хочу этот набор! Представляю, как открываю футляр, беру в руки зажим, чувствую вес истории в ладони.

— Четыреста тысяч!

Цена растёт.

— Четыреста двадцать! — выкрикивает кто-то.

Мотаю головой. Но внутри всё сжимается от желания.

— Четыреста пятьдесят! — новый голос. Знакомый.

Медленно перевожу взгляд.

За центральным столом Эльдар поднимает табличку.

— Марта? — Кирилл следит за моим взглядом, видит, кто поднял табличку, и лицо каменеет.

Эльдар снова поднимает табличку выше.

— Пятьсот тысяч, — его голос звучит спокойно, но слышно во всём зале.

Ведущий оживляется:

— Пятьсот тысяч! Господин за центральным столиком предлагает пятьсот тысяч! Кто больше?

Кирилл резко тянется к нашей табличке. Я хватаю его за руку:

— Кир, не надо...

Он вырывает руку, поднимает табличку:

— Пятьсот двадцать!

— Пятьсот пятьдесят.

Кирилл весь напрягается. Я чувствую, как по его телу проходит волна ярости.

— Шестьсот!

Это уже не благотворительность. Это –– война.

Эльдар оборачивается, находит нас глазами. Уголки его губ чуть поднимаются в понимающей усмешке и… его табличка идёт вверх:

— Семьсот.

Зал замирает. Это огромная сумма даже не для благотворительного аукциона.

— Кир, остановись, — шепчу я отчаянно. — Пожалуйста... Не хочу я этот проклятый набор!

Ведущий держит паузу.

— Семьсот тысяч! Господа, это невероятно! Но, может, есть тот, кто готов повысит ставки?

Кирилл хватается за табличку снова, но я решительно хватаю его за руку:

— Хватит! Не надо! Мне не нужен этот набор.

Он смотрит на меня, и в глазах такая ярость, что я отшатываюсь.

— Он выиграл, — шипит сквозь зубы. — Твой ублюдочный бывший муж выиграл. Во всём.

— Семьсот тысяч раз! — объявляет ведущий.

Пауза. Тяжёлая. Гнетущая.

— Семьсот тысяч два!

Никто не поднимает цену. Кирилл сжимает табличку до жалобного хруста пластика.

–– Семьсот тысяч три!

Молоточек со звонким стуком опускается на деревянную подставку.

— Продано! Господину за центральным столом за семьсот тысяч!

Аплодисменты взрываются по всему залу. Но я их не слышу. Вижу только, как Эльдар медленно оборачивается, находит меня взглядом. В глазах торжество.

Кирилл швыряет табличку на стол.

— Кир... — начинаю я.

— Помолчи, — рычит он сквозь стиснутые зубы.

Аукцион продолжается, но нам больше нет дела до лотов. Кирилл сидит, уставившись в пустоту.

После аукциона предполагается развлекательная часть, но мы не остаёмся. Кирилл чуть не не тащит меня на улицу, едва я успеваю накинуть на плечи шубку…

Глава 43-47

Молчим до машины. Молчим всю дорогу домой.

Водитель чувствует атмосферу — не произносит ни слова, даже не включает радио. Только шум мотора и шелест шин по асфальту нарушают тишину. Я сижу, прижавшись к дверце, стараясь не касаться Кирилла. Он смотрит в своё окно, челюсть сведена, иногда сжимает скулы.

У меня мёрзнут пальцы, хотя в машине тепло. Прячу их под шубой, сжимаю в кулаки, ощущая ладонью ледяные подушечки. Этот холод… он идёт изнутри — из груди, из живота, из самого нутра.

Город за окном проплывает яркими огнями. Кажется, я смотрю на них через толстое стекло аквариума. Все там, снаружи, живут. А я здесь, в этой машине, медленно тону. И нет мне спасения.

Когда въезжаем во двор нашего дома, сердце ухает вниз. Мне страшно идти в собственную квартиру. Я не жду ничего хорошего от продолжения вечера. Что-то зловещее волнами идёт от Кирилла, накрывает меня, запуская механизмы самосохранения.

Кирилл выходит первым. Не ждёт меня. Я спешу следом, тонкие шпильки проваливаются в снег. Его чистят, но он падает и падает. Почему я думаю об этом? Наеврное, защитный механизм.

Лифт поднимается мучительно медленно. Стоим в разных углах кабины, будто чужие. Он смотрит на панель с кнопками. Я — в пол.

В квартиру Кирилл заходит первым, включает свет. Я медленно снимаю туфли — ноги гудят, пальцы затекли.

— Какого чёрта, Марта?!

Голос взрывает тишину так резко, что я вздрагиваю.

Кирилл стоит посреди прихожей, руки сжаты в кулаки.

— О чём ты, Кир?

Он устало проводит рукой по лицу, смеётся — коротко, истерично.

— А ты не понимаешь? — голос срывается. — Ты ни разу... Ни единого слова не говорила о том, что была замужем! За этим... этим...

Он не может подобрать слов. Дышит тяжело, грудь ходит ходуном. Пальцы сжимаются и разжимаются — белые костяшки, красные ладони.

— Ты кричала имя не просто «пациента»! — делает пальцами кавычки в воздухе, зло, резко. — Понимаешь?! Ты кричала имя своего бывшего мужа! Пиздец, Марта! У меня крышу рвёт от этого! Сука!

Каждое слово бьёт, как пощёчина. Я отшатываюсь к стене, прислоняюсь спиной. Мне просто необходима опора.

— Он и был моим пациентом! Понимаешь?

— Пациентом?! — Кирилл смеётся истерично, запрокидывает голову. — Каким, блять, пациентом? Ты думаешь о нём! — упирает два пальца себе в висок. — До сих пор!

— Да мы были женаты семь лет назад!

— Семь? — Кир вскидывает брови, в глазах вспыхивает что-то страшное. — Тем более! Ты думаешь о нём, спустя семь ёбаных лет! Сколько раз я предлагал тебе замуж? М? Три?

Кусаю губы до боли. Тихо, почти шёпотом поправляю:

— Четыре...

Он замирает. Смотрит на меня долго — так, будто