Альманах «Российский колокол» №1 2020 - Альманах Российский колокол

Дедушкины братья и сестры, которых он когда-то вырастил, не удержались в Ленинграде после войны, только младшая его сестра, маникюрша Ольга (с несчастным сыном, попавшим в трудлагерь четырнадцати лет из-за записи в дневнике и в описываемое время ещё не вышедшим оттуда), жила недалеко от нас, у Пяти углов. Кроме нее и его четверых взрослых детей, никого из прежней большой семьи рядом с ним не было.

И он был совершенно прав… также и в том, что мне всё это было непонятно. Ведь в мое время семьи стали маленькими и разобщенными. Но так как некое особое очарование таилось во всём, что бы дедушка ни делал, то объектом его на этот раз стало слово «сага».

Сага, эпос, сказания и легенды – всё это было в моем представлении как обрывистые горы со снежными вершинами и глубокими заливами или озерами – в южном ли, горячем Средиземноморье, во льдистых ли и грозных фьордах Скандинавии. Сюда относилось всё невместимое живым, повседневным и скорее комедийным театриком «Кокон», где многое с относительной легкостью становилось карманным и зеркальным. Сюда попадало не только всё величественное и восклицательное до возгласа и даже до стона (просто голосом – не рассказать). Но также и всё непостижимое и тем не менее существующее, а порой встречающееся (но как редкость) и в моей жизни.

И еще: именно здесь обитала глубинная, тайная боль. И чем непонятней и непостижимей – тем иногда и грубее (строка из будущего стиха: «жизни – жестче, боли – больше»).

«Это» всегда было в моей жизни, с самого младенчества, об «этом» свидетельствовали, в частности, некоторые сны. «Это» не появилось и не возникло в связи с моим школьным несчастьем, а только углубилось и участилось, усилилось в своих проявлениях.

В возрасте младших классов, пожалуй, рановато вести дневник? Однако я не замедлила завести его вскоре после происшествия в Екатерининском саду[12]. Разумеется, он не сохранился: об этом повседневно заботилась мама из осторожности. Этот дневник совсем не походил на ежедневник, роль последнего в жизни скорее принадлежала «Кокону».

Да, это был другой дневник, и о нем я впоследствии расскажу подробнее. Но придется разделить его на две стопки случайно сохранившихся (в памяти) листков. Первая – совсем еще детская и принадлежащая ребенку (а не следующему, переходно-подростковому возрасту). Вторая найдет себе место далее, сейчас же естественнее будет вспомнить о первой…

Но только начать придется с другого конца – с несколько мифических представлений о мире обычном, но не очень понятном (о мире взрослых), характерных скорее для Твилики.

Все они как таковые: отец, мама, тетя Белла (Бэба) и другие родственники и знакомые – не то чтобы не были мне понятны. Нет, то немногое, что я о них знала, я понимала очень хорошо. Но все они вели не только домашнюю, но также и внешнюю (на службе например) жизнь. Да и внутренняя их жизнь была от меня скрыта – кроме как по мелочам, тогда никто не высказывался вслух при детях.

И все они поэтому как бы делились на две части: одну – человеческую, понятную или не совсем, но всё же простую и знакомую (последнее – иногда даже слишком!). И на вторую, вообще незнакомую. И даже – «мифологическую»?

Исключением был дедушка, но только без его, как мне казалось, «огромных черного сюртука и шляпы»[13], которые были мне непонятны даже не просто, а как-то особенно, таинственно.

Не только в мире взрослых, но и в мире любимых моих сказок (казалось бы, знакомых мне как уютнейшее сказочное королевство из «Золушки» Евгения Шварца – настолько, что я могла повсюду и со всеми запросто в нем играть) имелись территории запретные (как бы отгороженные колючей проволокой!) и совершенно непостижимые уму.

Находились они не за кулисами и не за границей, а всё в том же, вполне привычном мире, но они были terra incognita[14]; они были как неизвестно куда канувший, заржавленный меч Мерлина. К ним относились, в частности, и страшный гроб-сундук богатыря Святогора, и людоеды, а также и многое другое, не обязательно совсем уж страшное, но глубоко (и даже неизмеримо) загадочное.

Слова «сага» и «эпос» вполне подходили для их обозначения, но нужно было условно (так как на реальную разведку я не потянула бы) как-то назвать населяющих эти земли персонажей… Никакие слова из мне известных, кроме «людоеды», тут не подходили. А оно тем более не годилось и вообще мне не нравилось. Слишком уж оно было актуальным в недалеком прошлом, если уже и не имело реальности в нашем послеблокадном городе.

И мне (то есть не мне, а Ине Твилике) пришлось придумать им названия. Но при этом Ина произвольно, как часто делают маленькие (и не только они), взяла и соединила две области непонятного в одну. Во-первых – из мира взрослых, а во-вторых – из мира сказок, перемешав обе эти «терры инкогниты». Одно из таких названий, довольно редко у нее встречающееся, Твиликой, впрочем, придумано не было.

Мне случится вскоре упомянуть о моем тяготении (чтобы не сказать – о странном пристрастии) к сфинксам перед Академией художеств. В Твиликиной саге также изредка упоминались сфинксы. Но единственным из них, знакомым нам лично, был отец.

Гораздо чаще в ней встречались существа, именуемые Твиликой элефстонами, но их было не больше одной трети разномастного населения (как и Форсайтов в одноименной саге), а самые многочисленные из остальных именовались гномврихами.

Источниками обоих названий были сказки братьев Гримм, Перро и Андерсена, а также и наш с дедушкой зоо. Не следует забывать и об отдельных страшных, пронзительных и одновременно прекрасных строках из Пушкина, Лермонтова и Гейне. Придуманные Твиликой персонажи были существами двойственной природы. Так, к гномврихам прямое отношение имели и гномы, и прелестное (с моей точки зрения) имя Генрих, потому что так звали Гейне, а знакомых с таким именем у нас не водилось. Но также и ужасные немцы-фашисты, а заодно и такие мастеровитые люди, как Генрих-свинопас.

Еще сложнее обстояло дело с элефстонами. С пяти лет меня – а следовательно, также и Твилику – безуспешно обучали не только музыке, но и английскому и немецкому. Правда, немецкая группа быстро кончилась, но английский продолжал течь тоненькой прерывистой струйкой по всё тем же лестницам, что и музыка, все школьные годы.

Элефстоны были смесью элефантов (или слонов) и камней (stone по-английски камень). Почему? Потому что они были в представлении Твилики очень большими, а я вначале