Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

«…есть и была всегда только одна истина жизни и потому одна только вера в эту истину, и она раз навсегда открыта в сердцах всех людей: Будда, Конфуций, Лаодзи, Сократ; Христос делали только то, что они откидывали ложь личных заблуждений, нараставшую на эту истину, и показывали истину во всей ея чистоте. Это сделал Христос с необычайной силой и эту самую истину опять засорили люди; и опять до тех пор пока люди будут люди, они будут продолжать дело очищения» (63, 359–360).

За год до смерти в письме к единомышленнику, польскому художнику и поэту чешского происхождения, создавшему несколько портретов учителя, Яну Стыке Толстой обозначил суть того, чтó для него значила истина, и вновь очертил круг мудрецов мира, которые служили ей:

«Два великих принципа Иисуса: любовь к Богу, т. е. к абсолютному совершенству, и любовь к ближнему, т. е. ко всем людям без всякого различия, исповедовались (да и не могло быть иначе, так как эти два принципа составляют сущность истинной религии и истинной морали) с различных точек зрения всеми мудрецами мира: древними — Кришна, Будда, Лаотзе, Конфуций, Сократ, Платон, Марк Аврелий, Эпиктет и др., так и современными (чтобы назвать нескольких): Руссо, Паскаль, Кант, Эмерсон, Чаннинг и много, много других.

Религиозная и нравственная истина всегда и везде одна, и я стараюсь постигать ее везде, где нахожу» (80, 43–44).

В публицистической статье «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии» Толстой обратил внимание на то, что

«учение о том, что каждый человек носит в себе единое духовное начало, стремящееся к единению посредством любви <…> было выражаемо много раз и среди разных народов: и Конфуцием, и Лаотцы, и еврейскими пророками, и греком Сократом, и Буддой, и Рама-Кришной, и римлянами Эпиктетом и Марком-Аврелием».

Но только с приходом Иисуса Христа

«учение это было высказано уже не как нечто желательное и только возможное для некоторых людей, как оно высказывалось до Иисуса, а как учение, долженствующее стать в основу жизни, обязательное, так как оно дает истинное благо не для некоторых, а для всех людей» (37, 233).

Толстой о главной правде Сократа, истинном и ложном знании, страданиях искателей истины

У Толстого, как и у Сократа, понятие «истины» всегда было связано с проблемой познания и самопознания.

Первая запись в дневнике, в которой появилось имя Сократа, была сделана Толстым в 1847 г. 8 апреля в 6 часов утра. Она гласила:

«Надежда есть зло для счастливого и добро для несчастного. —

Хотя я уже много приобрел с тех пор, как начал заниматься собою, однако еще все я весьма недоволен собою. — Чем далее подвигаешься в усовершенствовании самого себя, тем более видишь в себе недостатков, и правду сказал Сократ, что высшая степень совершенства человека есть знать то, что он ничего не знает» (46, 29; курсив Л. Н. Толстого. — В.Р.).

Дневниковая запись появилась на 23-й день после того, как девятнадцатилетний Толстой начал вести дневник. На протяжении последующей жизни он не раз обращался к известной мысли Сократа, и каждый раз она приобретала новый оттенок в его интерпретации.

Для молодого Толстого утверждение «я знаю, что ничего не знаю» — показатель «высшей степени совершенства человека», его зрелости.

1878 год. В полемическом споре с Н. Н. Страховым о степени важности, чтó и в какой степени человек должен знать, Лев Толстой занял вполне определенную позицию при объяснении того, как надо было бы истолковать мысль Сократа.

«Дорогой Николай Николаевич, — писал он в мае 1878 г. — Между нами вышло какое-то странное недоразумение. Вам кажется, что я вас не понял, а мне кажется, что вы меня не поняли, что так непохоже на вас. Я именно о вас и говорил, и именно о той бездне, которая у вас постоянно перед глазами.

Началось недоразумение с моего первого письма и с выражения „притворяемся, что мы что-то знаем“. И в этом весь разговор. И та бездна, о которой вы говорите, есть не что иное, как привычка притворяться, себя обманывать. Я говорю, что человек, который, как Сократ, говорит, что он ничего не знает, говорит только то, что на пути логического разумного знания ничего нельзя знать, а никак не то, что он ничего не знает, ибо положение: я знаю, что ничего не знаю, есть явная бессмыслица, вроде 1 = 0. И потому положение о том, что наука не дает знания, ведет непременно к вопросу: что же мне дает знание? А вы как будто не хотите сделать себе этого вопроса. Вы, говоря о бездне, как будто признаете, что вы ничего не знаете. Ничего не знать нельзя. Утверждать живому человеку и умственно здоровому, что я ничего не знаю, то же, что утверждать, что я никогда ничего не ем, или что кровь во мне не обращается. — Мне кажется, что каждый человек должен разобрать, чем он знает и чтó он знает (а что он знает, это уже включено в понятие человека)» (62, 423).

В 1890-е годы сократовская мысль заблистала другими гранями. Толстой увидел в ней проявление высокой степени культуры, скромности человека, его трепетного отношения к опыту предков.

«Люди, — записал он в своем дневнике, — далеко ушедшие в первом разряде знаний — нравственном учении, большей частью образцами своими ставят предшествующих учителей: Менций — Конфуция, Платон — Сократа, Будда — Браминов, Христос — Исаия. Учители эти всегда считают себя ничего не знающими (Сократ прямо говорит это). Мудрость свою считают перешедшей к ним от предков; свою же ничтожною. Совершенно противоположно смотрят люди так называемой науки: им всегда кажется, что до них никто ничего не знал» (51, 40).

Вариации на тему известной мысли Сократа прозвучали в томах афористики Толстого «Круг чтения» и «Путь жизни»:

«Есть знания, необходимые каждому человеку. Пока человек не усвоил этих знаний, все другие знания будут во вред ему» (41, 57).

«Сократ хотя и считал глупость несовместимой с мудростью, не называл невежество глупостью. Но не знать самого себя и воображать себе, что знаешь то, чего не знаешь, вот что он называл безумием. Ксенофонт» (41, 486).

«Мудрость Сократа состояла в том, что он не думал, что знал то, чего не знал. Цицерон» (42, 35).

«Сократ не имел столь обычной слабости толковать в своих беседах о всем