Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

И вот знать все то, к чему одному и тому же пришли все эти мудрые люди, в этом, только и этом одном истинная, настоящая наука» (38, 136).

Какие бы оттенки ни приобретала проблема «истинного знания», в устах и произведениях мудрецов мира она всегда звучала искренне и мужественно. Служение ей часто приобретало трагический характер. Об этом с грустью писал борец за свободу Италии, политик и писатель Джузеппе Мадзини, и фрагмент из его сочинения на эту тему Толстой включил во второй том «Круга чтения»:

«Вы — свободные деятели, и вы это чувствуете. Все возможные софизмы той жалкой философии, которая старается противопоставить фаталистическое учение громкому голосу человеческой совести, человеческого сознания, не в силах были заставить замолчать двух неподкупных свидетелей человеческой свободы: укоров совести и величия мученичества. Начиная с Сократа и до Христа и от Христа вплоть до тех людей, которые из века в век умирают за истину, все мученики веры протестуют против этого рабского учения и громко говорят нам: „Мы тоже любили жизнь и всех людей, которыми жизнь наша была красна и которые умоляли нас прекратить борьбу. Каждое биение нашего сердца громко взывало к нам: живи! но ради исполнения долга мы предпочли смерть“. И начиная с Каина и вплоть до самого жалкого шпиона наших дней, все изменники и предатели, избравшие путь зла, слышат в глубине души голос осуждения, укора, голос, не дающий им покоя, который вечно твердит им: „Зачем вы свернули с истинного пути? Вы деятели свободные, а стало быть, ответственны за свои поступки“. Мадзини» (42, 246–247).

Часто трагическая судьба была уготована не только искателям истины, но и их произведениям.

Многострадальна история выхода в свет «Круга чтения». Книга была под запретом царской цензуры. После революции 1905–07 годов, когда цензура частично была отменена, печаталась в издательстве «Посредник». Однако на другой день после первой годовщины со дня смерти Толстого, 8 ноября 1911 г., состоялся суд, на котором издатель «Круга чтения» И. И. Горбунов-Посадов был признан виновным в публикации ряда запрещенных цензурой фрагментов и присужден к заключению в крепости на один год. С самой книги был снят арест, но предварительно исключили из нее 12 мест.

На допросе у судебного следователя 4 марта 1911 г. И. И. Горбунов-Посадов выступил с заявлением:

«По моему глубочайшему убеждению, место „Круга чтения“, этой последней из величайших работ Льва Толстого, не на скамье подсудимых, а единственно в Пантеоне великих, благотворнейших для всего человечества произведений мировой литературы».

Не жаловала «Круг чтения» и советская власть. Книга была опубликована всего один раз в 41-м и 42-м томах (1957) 90-томника Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

От чтения текстов Платона к сотворчеству с ним.

Первые рассказы Толстого

«Удивительное учение — все то же, как и Христос, только на низшей ступени»

Начало диалога Толстого и Сократа во времени было обозначено в письме к М. М. Ледерле от 25 октября 1891 г. В числе имен и произведений, оказавших на писателя «большое» влияние в возрасте от 20 до 35 лет, были отмечены диалоги Платона «Федон» и «Пир» (в переводе В. Кузена).

Читал же Толстой эти диалоги в конце 1853 г. в журнале «Утренний свет», о чем сделал запись в своем дневнике 20 декабря: «…рассуждения о бессмертии души, о назначении человека, Федон, жизнь Сократа и т. д.» (46, 214).

Имя Сократа встречается в ранних произведениях Толстого, в его педагогических трудах, вариантах «Войны и мира», «Анне Карениной», «Исповеди», во многих религиозных и эстетических трактатах, публицистических статьях, дневниках, письмах, воспоминаниях современников.

Примечательно одно признание Толстого в 1870 г., сделанное им в «Записной книжке № 2»:

«Платона перевод — Сократа жизнь. Учиться по-гречески» (48, 68).

Не явился ли интерес к жизни и учению Сократа одним из главных мотивом, побудивших Толстого к изучению древнегреческого языка? Судя по записи, это вполне вероятно.

В трактате «В чем моя вера?» и в Предисловие к «Краткому изложению Евангелия» Толстой включил Сократа в круг предшественников христианской религиозной мысли.

«Прежде и после Христа, — убеждал он читателя, — люди говорили то же самое: то, что в человеке живет Божественный свет, сошедший с неба, и свет этот есть разум, — и что ему одному надо служить и в нем одном искать благо. Это говорили и учителя браминов, и пророки еврейские, и Конфуций, и Сократ, и Марк Аврелий, и Эпиктет, и все истинные мудрецы, не составители философских теорий, а те люди, которые искали истины для блага своего и всех людей» (23, 381).

И в другом месте:

«Учение великого человека только тем и велико, что оно всех соединяет в единой для всех истине. Учение Сократа все всегда одинаково понимали» (24, 810).

Сама личность Сократа воспринималась Толстым своеобразно. В одном из писем к Толстому В. Г. Чертков настаивал на недопустимости идеализации Сократа, которому были присущи как положительные, так и отрицательные черты характера. Толстой, по существу, возразил другу:

«То, что вы говорите о Сократе, и правда, и нет, по-моему. Правда важная и которую вы мне часто намекаете, что всякая ложь неизбежно влечет за собой зло, но неправда, мне кажется, то, чтобы жизнь Сократа была дурная. По Эпиктету и Платону напротив. Я согласен, что не следует приписывать Сократу того, что мы узнали от Христа, но и не следует подчеркивать того слабого, что мы найдем в нем, если мы и найдем такое. Ваше замечание мне полезно» (85, 225).

Важно, что в это время Толстой уже активно работал над рукописью книги А. М. Калмыковой о Сократе. В майском письме 1885 г. он сообщал ей:

«Сократа вашего я мараю отчаянно. Сохраните у себя черновую; а то я так измараю и запутаюсь, что бывало со мной, и то испорчу, и свою не сделаю… Мне остается последний разговор о святости, который я хочу вставить из Энтифроона и потом Апологию и беседу о загробной жизни и смерти пересмотреть» (63, 252).

Толстой проявил необычайную активность в работе над рукописью, но в итоге его собственный прогноз оказался верным. Через неделю в письме к Черткову он вынужден был признать:

«С Сократом беда. Я стал переделывать,