Официантка для Босса - Никки Зима

Я мчусь по трассе, представляя себе эту душещипательную сцену воссоединения.

Вот я вхожу в старый деревянный дом, пахнет пирогами и ностальгией. Она сидит у печки, в простом платье, глаза полны слёз. «Никита, как ты меня нашёл?»

А я такой: «А вот так!»

Мой Кринж-Ровер останавливается перед покосившимся забором. Дом выглядит как декорация к фильму про заброшенность.

Никаких пирогов. На крыльце сидит суровая женщина в засаленном халате и чистит картошку.

— Алину ищешь? — едва я открываю рот, она продолжает, — она тут два дня назад была! Предупреждала, что приедешь. Забрала свои старые фотки да какую-то коробку. И укатила. Даже ночевать не осталась.

— А куда? — спрашиваю я.

— А кто её знает! — женщина пожимает плечами, — сказала, что ей надо «туда, где она может отдохнуть от лжи». Что за блажь — не знаю. Спроси у подруги Натки.

Я разворачиваюсь и иду к машине.

След привёл меня к двери Натальи, той самой подруги, которая ездила на стареньком «Пежо».

И вот я уже стою с коробкой дорогих конфет, чувствуя себя Штирлицем. Мой план был изящен и прост: шоколадом, деньгами и обаянием добыть из неё информацию.

Дверь открывается. Наталья стоит на пороге в домашнем халате и со сковородкой в руке.

Её вид не сулит ничего хорошего.

Пахнет жареной картошкой и женской местью.

— А, — говорит она, окинув меня убийственным взглядом, — миллиардер, укравший у моей лучшей подруги все нервные клетки. Заходи, раз уж пришёл. Только ботинки вытри, я тут полы мыла.

Я переступаю порог, пытаясь не смотреть на сковородку.

— Наталья,

— Знаю, знаю, — перебивает она, возвращаясь к плите, — ищешь Алину. А она не хочет, чтобы её находили. Ты такой мысли не допускаешь?

— Я должен с ней объясниться… — начинаю было я…

— Объясниться? — она фыркает, переворачивая картошку, — ты ей весь мозг объяснил своими интригами! Она тебе не кукла, чтобы в кардебалете плясать!

— Я предлагаю вознаграждение, — не выдерживаю я, переходя к делу, — любую сумму.

Наталья медленно поворачивается, сковородка в её руке выглядит угрожающе.

— Ах, сумма? — сладко просипела она. — Ну, тогда я тоже предлагаю тебе сделку. Убирайся отсюда, пока я не позвонила в полицию и не сообщила, что ты меня до смерти запугивал.

Я отступаю к двери. Шоколад явно проигрывает сковородке.

— Передайте ей, если она свяжется… — пытаюсь я сказать напоследок, — что я просто хочу поговорить.

— Передам, — кивает Наталья, уже захлопывая дверь, — передам, что ты ходишь по Москве и хочешь перебить нашу дружбу коробкой конфет и «любой суммой».

Она смотрит на меня исподлобья.

— Бывай, Волков. Проваливай, мне всё равно, кто ты и сколько у тебя денег. Не видать тебе Алинки! Оставь свои надежды.

Возвращаюсь в свою стерильную стеклянную крепость. Без Алины. Без намёка на зацепку. Даже Зефирчик встречает меня разочарованным ворчанием.

Я падаю на диван и смотрю в потолок. Провал. Полный, оглушительный провал.

Я, Никита Волков, чьи алгоритмы предсказывают колебания рынков, не могу найти одного-единственного человека. Нет, не человека. Алину.

И тут мой взгляд падает на её скалку. Ту самую, что торчит из сумки у входа. Она стоит там, как памятник моему идиотизму.

И меня осеняет.

Я подходил к этому как к бизнес-задаче. Взятие объекта. Поиск уязвимостей. Выкуп.

Я искал контрагента, сорвавшего сделку.

А она... она просто устала. Устала от моих схем, от моих планов, от всей этой лжи, в которую я её втянул.

Я вспоминаю её лицо в больнице. Её смех на кухне с матушкой.

Её ярость, когда она являлась на парковку в тоге римского сенатора.

Она всегда была настоящей. А я пытался найти её с помощью алгоритмов и банковских выписок.

Господи, я предлагал деньги её подруге!

Единственному человеку, который, возможно, знает, где она. Я вёл себя как полный идиот.

Я подхожу к скалке и беру её в руки.

Всё это время я искал не там. Я пытался вычислить её разум, когда нужно было просто понять её сердце.

Тактика не сработала. Пора менять стратегию. Всю стратегию.

Скалка. Я верчу её в руках, этот нелепый бабушкин инструмент, ставший оружием массового поражения моего спокойствия.

И вдруг, как удар этой самой скалкой по голове, меня осеняет.

Вспоминается тот самый ужин. Наша первая, по-настоящему человеческая беседа после всего этого цирка. Она смеялась, рассказывая о детстве.

«А у моей бабушки, — говорила она, размахивая вилкой, — в деревне целый сундук таких скалок был! Одну ей прабабка в приданое дала».

Деревня. Бабушка. Сундук со скалками.

Я бы полетел куда-нибудь на острова в такой ситуации, а она, столкнувшись с проблемой, инстинктивно…

А она поехала туда, где пахнет детством и пирогами.

Не на Мальдивы. Не в пятизвёздочный отель. А в старую бабушкину избу.

Потому что это — единственное место, где всё по-настоящему родное.

Я почти физически чувствую этот запах — старых брёвен, печного дыма и яблочного варенья.

Запах, которого нет в моей стерильной вселенной.

Вот оно. Не цифровой след. Не логика. Чистая, неподдельная психология. Я всё усложнял, а ответ был так прост.

Я поднимаю телефон. Голос вибрирует от нетерпения.

— Архивы. Немедленно. Найдите мне место жительства бабушки Алины. Мне нужен адрес. Деревня. Я не знаю названия, но там должен быть сундук со скалками!

Я кладу трубку и смотрю на скалку в своей руке. Простое дерево. Простая истина. Возможно, единственная, что имеет значение.

Адрес у меня в руках. Вернее, на экране телефона. Деревня с идиллическим названием Заречье, от которого веет пылью и безнадёгой.

Двести километров от Воронежа. Последние пять — по грунтовке, если верить карте.

Мой внедорожник — чёрный, начищенный до зеркального блеска, похожий на космический корабль, — кажется чужеродным объектом уже в городской черте.

Когда я сворачиваю с асфальта, он и вовсе превращается в аттракцион «Выживание миллиардера».

Грязь. Её видно везде. Она хлюпает под колёсами, разбрызгивается багровыми волнами на стерильное лакокрасочное покрытие.

Я еду со скоростью десять километров в час, постоянно ныряя в очередную колею. Кажется, я слышу, как плачут амортизаторы, рождённые для суровых европейских испытаний, но не для русской дороги.

По сторонам — пейзажи, от которых веет щемящей тоской. Покосившиеся избы, стаи бездомных собак, бредущих куда-то своим путём, и редкие бабушки у калиток, провожающие мой автомобиль взглядами, полными немого укора.

«Смотри, Машка, корыто! — словно доносится до меня. — Наверное, опять эти из города за яблоками приехали».

Я пытаюсь представить её здесь. Алину, с её острым языком и вечной готовностью к бою.

В этом царстве упадка