Официантка для Босса - Никки Зима

— Завидую тебе, — тихо говорит он, и от этого простого признания у меня перехватывает дыхание.

Он отставляет кружку, и его пальцы медленно скользят по шершавой поверхности стола, будто он читает невидимые письмена.

— Эти самовары, звёзды, даже эта дурацкая пижама... Всё это имеет душу. А я... — он горько усмехается, — я сейчас понял, что здесь всё разговаривает с моей душой. Здесь всё живое. А деньги... Они просто молчат, Алина. Как и всё в моей жизни. Выходит, они мёртвые?

Он смотрит на меня, и впервые я вижу в нём не Волкова-миллиардера, а просто человека. Сбитого с толку и уставшего нести тяжесть своего статуса.

— Ты права. Я смотрю свысока. Потому что меня с детства учили: либо ты на вершине и все тебе завидуют, либо ты никто. А твой мир... он не про это. И да, — его голос срывается, — я завидую каждой твоей возможности дышать полной грудью, не оглядываясь на рейтинги, СМИ и подобную чушь и блажь

Глава 34 Ночь откровений ч3

Слушаю его признание, и сердце у меня странно сжимается. То ли от жалости, то ли от понимания.

Жалеть миллиардера — звучит как шутка, но сейчас он выглядит более потерянным, чем Малышка, которую увели «хозяева».

Вдруг, глядя на портрет деда с бабушкой, он спрашивает:

— А у тебя здесь есть детские фотки?

— А что?

— Просто хотел бы посмотреть, какая ты была в детстве.

— Ладно, — говорю я, вставая, — раз уж ты такой любознательный, покажу я тебе своё детство. Не пугайся только.

Направляюсь по скрипучему полу к старому комоду. Вид тут у мебели особенный — безвозвратно ушедшего времени.

— Вот, — снимаю с полки потрёпанный альбом.

Открываю первую страницу и показываю пожелтевшую фотографию.

На ней — я, лет семи, в школьном фартуке, с гордой осанкой и с портфелем в руках.

А рядом — бабушка, моя Анна Петровна, с руками, исчерченными жизнью и деревенской работой.

— Смотри, — тычу я пальцем в снимок, — вот кто меня растил и всегда приговаривал: «Внуча, помни, родившись на этом свете, ты не в сказку попала».

Он молча рассматривает фото, и я будто снова чувствую жар русской печи и запах горячего теста.

— А вот, — перелистываю страницу, — моя первая любовь. Вовка. Я соседскому мальчишке по три пирожка с капустой в школу носила, а он нам дрова колол.

— Смотри, а это мой первый и единственный выезд с бабушкой на курорт. Чёрное море, где-то под Анапой. Мне пять лет, и моя стратегическая операция по завоеванию пляжа. Денег не было, мы жили в палатке.

На фото — маленькая Алина в панамке с вёдерками, набитыми камушками и ракушками.

Она сидит на коленях у улыбающейся бабушки Анны Петровны — крепкой, загорелой, в синем купальнике и косынке.

Какое-то время мы смотрим фото, Волков делает это с неподдельным интересом.

Наконец закрываю альбом.

Волков откашливается в кулак и неожиданно спрашивает:

— Тебя воспитывали дедушка и бабушка?

— В основном бабушка, мама умерла при родах.

— Прости, я не знал.

— Всё нормально.

— Расскажи, какая она была, твоя бабушка?

— Строгой, справедливой, доброй. Учила отличать искренность от фальши. Добро от зла.

— Давно умерла?

— Уже пять лет как. Вот на этой кровати. Держа меня за руку.

Волков пристально смотрит на меня, но ничего не говорит — слушает.

— Знаешь, какими были её последние слова?

— Нет…

— Она сказала, чтобы я не боялась быть честной. Человек должен бояться лжи, все проблемы от этого идут. Жалко, что я об этом в день нашего знакомства не помнила.

— Я понимаю…

Я смотрю на Никиту, и мне вдруг так хочется, чтобы он действительно понял.

— Можно ещё чаю?

— Можно, я всё же сейчас бабушкино варенье открою. Держала для особого случая. Я сейчас решила, что он настал.

Возвращаемся к самовару. Последние угольки догарают в его чреве.

Я подбрасываю пару шишек, а Никита молча садится на свою лавку.

Тишина. Он разглядывает меня, будто впервые видит.

Накладываю ему в розетку малинового душистого варенья.

Он кивает, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Не той, светской и отстранённой, а какой-то… настоящей.

Пробует.

— Ммм, очень вкусно.

Это тоже звучит по-настоящему.

Нужно в деревне открывать реабилитацию для зарвавшихся богатеев.

И тишина уже не кажется неловкой.

Она как разговор, в котором и слов-то не нужно. Самовар потрескивает, а двое взрослых и очень уставших человека сидят за столом и просто… отдыхают. От масок, от ролей, от необходимости что-то доказывать.

— Алина, — начинает он, и его голос снова обретает стальные нотки Волкова-миллиардера, — ты была абсолютно права. Во всём.

Я смотрю на него с подозрением. Слишком уж гладко.

— Этот вечер... эта ночь... — он делает паузу, подбирая слова, — дали мне больше, чем все годы учёбы и работы в семейном бизнесе. Кажется, я понял, в чём была моя ошибка.

— И в чём же? — спрашиваю я, насторожившись.

— Я предлагал тебе роль. А должен был предложить...

Я чуть не поперхнулась последним глотком чая. Что предложить? Что с ним?

— Послушай, — он придвигается ближе, и его глаза горят тем самым хищным блеском, который, я уверена, разорял корпорации, — мы вернёмся в Москву. Вместе. Но всё будет по-другому. Ты не будешь притворяться. Ты будешь... собой. Острой на язык, прямолинейной, со скалкой. Если потребуется, то я тебе куплю вагон скалок… Это будет для нас глотком свежего ветра. Мы заключим новый контракт. На твоих условиях.

— Никита, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но так, что складывается ощущение, будто самовар аж притих, чтобы послушать меня, — дорогой ты мой, миллиардер в прямом и переносном смысле. Ты так ничего и не понял.

Он замирает с выражением лица человека, который только что предложил гениальную сделку, а ему в ответ прочитали нотацию за детскую шалость.

— Я не хочу быть твоим «свежим ветром» в вашем мире сквозняков и притворных улыбок. Мне не нужен контракт, даже на моих условиях! — я встаю, и моя тень падает на него, — я не инструмент для твоего плана. Я не лекарство от твоей пустоты.

Я вижу его замешательство.

— Я не хочу возвращаться в твой мир, Никита. Потому что он построен на деньгах и выгоде, а не на чувствах. И пока ты не поймёшь, что некоторые вещи не покупаются и не продаются, а просто… живут тут, — я легонько стучу себя в