Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

Последняя глава укрепляет уверенность в справедливости нашего исследования еще по одной причине – джинсы действительно играют большую роль в жизни людей, которых мы изучали. Это было очевидно с самого начала. Ежедневные тревоги по поводу того, что надеть и как это воспримут окружающие, нельзя назвать поверхностными, если они способны испортить человеку целый день. Правильно подобранные джинсы укрепляют уверенность в себе и помогают справляться с жизненными трудностями. Неудачный выбор вызывает желание вернуться домой и спрятаться под одеялом. Мы не считаем эти положения менее значимыми только потому, что они в большей степени относятся к женщинам, чем к мужчинам. Джинсы особенно важны для мигрантских сообществ. Они помогают достичь того, к чему стремится большинство: найти свое место в мире, не будучи привязанным к стране происхождения и не беря на себя полную ответственность за принимающее общество. Джинсы могут создать равный старт, снимая бремя идентичности хотя бы в аспекте внешности. Как уже говорилось, это всего лишь одежда, и она не предотвращает дискриминацию по другим признакам, что не умаляет ее значимости.

Мы убеждены, что это исследование дает по-настоящему значимый ракурс: оно не сводится к очередной атаке на общество, и без того измотанное критикой. Мы эмпатично взаимодействуем с тем, что сами люди воспринимают как положительную стратегию адаптации к современной жизни. То же касается теории глобального денима (Miller & Woodward 2011): джинсы, будучи одновременно самым вездесущим и глубоко личным предметом одежды, помогают преодолеть растущую дистанцию между индивидуумом и масштабами современного мира – главную причину отчуждения.

Подобные утверждения невозможно было бы сделать на основе анкет или фокус-групп. Они вытекают из данных, получаемых через этнографическое изучение материальной культуры. Люди, которые носят джинсы, обычно не осознают, что это инструмент, и с его помощью мигранты адаптируются к жизни в другом обществе. Вывод, что джинсы достигают своих целей через обыденность, а не через мультикультурализм, также не мог бы возникнуть просто из разговоров – это неосознанная стратегия. Итог последней главы, пожалуй, звучит так: для реализации стратегии, работающей на подсознательном уровне, необходим артефакт материальной культуры. Это одна из граней того, что социальные ученые сегодня называют практикой.

Отвечая на вопрос «и что с того?», мы, как специалисты в области социальных наук, также должны объяснить, почему эти результаты важны для них в целом. Нас интересует интеллектуальная значимость полученных результатов для фундаментальных вопросов, с которыми имеют дело социальные науки. Как мы отметили во введении, книга призвана продемонстрировать, что изучение материальной культуры как отрасль социальных наук возникает из детальных эмпирических исследований и по-прежнему опирается на них при обращении к самым абстрактным вопросам, которыми занимается, например, философия. Две завершающие главы описывают наш предполагаемый вклад в этот проект. В данной главе обыденное будет рассмотрено в связи с понятием нормативного и с фундаментальным вопросом, как общества воспроизводят сами себя. Хотя эти вопросы присутствуют во всех социальных науках, они особенно актуальны для антропологии, поэтому глава 7 будет посвящена преимущественно ей. В следующей главе мы обратимся к социальным наукам в более широком смысле и особый акцент сделаем на социологии.

Антропология – это сравнительное изучение общества, при котором мы признаем необычайное разнообразие культурных практик (обычаи и верования людей в Исландии совершенно отличаются от аргентинских) и стремимся осмыслять как их разнообразие, так и общие принципы. Для антропологии с момента ее возникновения фундаментальными были следующие вопросы: что такое общество, как оно функционирует и как воспроизводит себя из поколения в поколение. Сегодня антропология пришла к пониманию, что мир на самом деле не состоит из дискретных маленьких единиц, называемых обществами или культурами, которые полностью однородны внутри и гетерогенны снаружи. Такое представление было характерно для более ранних этапов развития дисциплины, но оно никогда не соответствовало действительности и, безусловно, не подходит для объяснения современного мира.

И все-таки ясно, что типичный аргентинец гораздо больше похож на большинство других аргентинцев, чем на типичного или даже отличающегося от прочих жителя Исландии. По крайней мере, в случае Исландии существует определенная степень однородности. Так что мы все еще можем обсуждать эту модель вариативности, признавая ее ограничения. Неудивительно, что антропология выработала целый ряд теорий и моделей для объяснения функционирования и самовоспроизводства обществ. Наиболее связными и всеобъемлющими из них первоначально были эволюционные теории, находившиеся под влиянием дарвиновских открытий XIX века, а затем функционалистские теории начала XX века. С тех пор появились различные версии структурализма, марксизма, теории практик, постмодернизма и других направлений. Мы не собираемся вступать в дискуссию со всеми ними. Вместо этого хотим копнуть еще глубже – до уровня, который кажется почти подсознательным большинству практикующих антропологов. Мы предполагаем, что существует базовая концепция, совместимая со всеми этими теориями, – менее явное, но именно поэтому, возможно, еще более фундаментальное допущение. Его можно описать термином «нормативное». Мы выделяем его здесь, потому что к концу главы выдвинем предположение, что именно здесь концепт обыденного представляется наиболее важным для социальных наук: как нечто, что потенциально может бросить вызов нормативному и заменить его. Хотя между обыденным и нормативным существуют пересечения, мы будем специально рассматривать различия и взаимосвязь между ними.

В этот момент мы отложим исследование джинсов и подойдем к обыденному совершенно иным путем: через историю антропологических описаний общества. В данном контексте нормативность означает просто ожидание того, что действия в рамках социального поля будут оцениваться как правильные или неправильные, уместные или неуместные, приемлемые или выходящие за рамки. Такие суждения подразумевают нормы, в которых социализируется население (Eriksen 2001: 59). В любом отдельно взятом обществе человек, видя действие другого, не просто регистрирует его как наблюдение, но неизбежно выносит суждение, сравнивая это действие с нормальным или правильным поведением. Данное утверждение особенно справедливо, если оба являются членами одного и того же сообщества. Будь мы приверженцами функционалистской или эволюционной точки зрения на общество, это базовый принцип, объясняющий, как общества в целом пытаются держать в узде любые серьезные отклонения от представления о нормальном. Такой контроль может включать институционализированные нормы, ведущие к явным санкциям. Действие может противоречить религиозным убеждениям или правовым требованиям либо противоречить «нашим» обычаям.

Нормативное как аспект социальной практики не имеет точки происхождения – трудно представить религию или моральный порядок, для которого нормативное не было бы центральным. Однако нормативность как теоретическое понятие имеет свою интеллектуальную историю: на антропологию в этом отношении повлияла традиция, восходящая к трудам Иммануила Канта1. Возможно, к сожалению, Кант написал книгу под названием «Антропология с прагматической точки зрения» (Кант 1966). В свое время самая популярная из его работ, сегодня она считается несколько банальной и одним из его наименее удачных философских текстов. Утверждение, что Кант оказал значительное влияние на антропологию, исходит из других его работ (например, Кант 1964). Именно кантовское и – шире – просвещенческое понимание морали как основанной на разуме стало центральным для антропологов. Для Канта моральный порядок нормативен не только в силу принуждения и обязательств долга. Моральное действие следует, когда люди поступают рационально, с учетом особенностей ситуации, в которой они оказались.

Позиция Канта выводит идею нормативного за пределы простого обычая, связывая ее с идеалами рациональности