Капкан для Александра Сергеевича Пушкина - Иван Игнатьевич Никитчук

экипажей, остановилась перед ярко освещенным подъездом, швейцар ловко распахнул дверцу, и Наталья Ивановна первой тяжело спустилась на затоптанный талым снегом коврик. Дочери, бережно подбирая длинные платья и сияя глазами, следом за ней устремились в ярко освещенный и полный суеты вестибюль, где лакеи раздевали гостей и молодые красавицы в последний раз осматривали себя в сияющие зеркала, а затем цветной рекой, взволнованные, поднимались широкой лестницей наверх, где у дверей, сияя привичной улыбкой и лысиной, встречал своих учеников и учениц старый, кругленький, чистенький, розовый Иогель…

– Ах, мадамы!.. – учтиво просиял он навстречу Гончаровым. – Ручку, Наталья Ивановна!.. А ваши грации все хорошеют, все хорошеют!

Пустив своих девиц в жаркие вихри бала, Наталья Ивановна, чувствуя себя подавленной и грустной, но скрывая это и приветствуя знакомых то улыбкой, то парой слов, прошла в соседнюю гостиную: там было попрохладнее.

– Наталья Ивановна, да что ты, оглохла, что ли, мать моя? Ей говорят, здравствуй, а она и ухом не ведет!.. Посиди-ка со мной…

Наталья Ивановна слабо улыбнулась: то была всей Москве известная Марья Ивановна Римская-Корсакова, величавая старуха в чепце, полная какой-то ровной и глубокой доброты и достоинства.

– Своих красавиц привезла? – продолжала Марья Ивановна. – Садись, посиди со старухой… Девки мои со мной, а Григорий провалился куда-то… С тех пор как этот зуда Пушкин появился в Москве, все точно в Содоме и Гоморре закружилось…

– Терпеть не люблю!.. – садясь в кресло, сморщилась Наталья Ивановна. – Мы хоть с ними домами и незнакомы, но молва-то идет… Сущий вертопрах!.. Мои достали было тут стишки его какие-то скоромные, так я им так по щекам нахлестала, что любодорого… А стишки поганые в печке велела при себе сжечь… Пустой парень…

– Ну, быль молодцу не укор… – примирительно сказала Марья Ивановна. – Кто молод не был? А ты слышала, как государь его на коронации-то принял?.. А после того были мы как-то в театре, а он с Соболевским и войди в зал – все про сцену-то враз забыли, и все глаза и бинокли на него повернулись… Так Москва одного Ермолова разве встречала… Я двадцать шестого числа вечер для него устраиваю. Вся Москва будет… И ты своих привози: жених хоть куда!

– Ну, ты скажешь тоже, Марья Ивановна! – посмотрела на нее с неудовольствием Наталья Ивановна. – Гол как сокол… И картежник, и юбочник, и с отцом, говорят, ругается насмерть, и фармазон, и будто дурной болезнью болен – адъютант Дибича, этот… как его? – намекал как-то… Какая дура за него выскочит, досыта наплачется…

– Денег-то у него, верно, немного, да зато теперь самому государю известен… – отозвалась Марья Ивановна, которой было неприятно злословие старой приятельницы. – А это при уме даст все… А ума ему, говорят, не занимать…

– Да какой же это ум, коли жизнь-то у него дурацкая? – пренебрежительно сказала Наталья Ивановна. – Нет, нет, подальше лучше…

По блистающей зале прошла волна: в дверях стояли московские львы.

– Пушкин приехал… – восторженно зашептали все вокруг. – Смотрите: Пушкин! А с ним кто это?.. Ну, конечно, Соболевский… А это Гриша Корсаков… Пушкин, Пушкин!..

Красивые, серьезные глаза Александры Гончаровой, старшей сестры Наташи, засияли: она боготворила поэта…

Иогель мягким, ватным шариком подкатился ко львам.

– Надеюсь, вы приехали сюда, господа, не только для того, чтобы острословить?.. Господин Пушкин, вы еще не разучились танцевать? Покажите же пример другим!.. Посмотрите, какой цветник красавиц… Прелесть! Прелесть!..

Пошутили, посмеялись, и Пушкин склонился перед Наташей. Она вспыхнула: знаменитый поэт подошел к ней первой!.. И они понеслись в вальсе…

С его стороны приглашение Наташи было только маневром. Его сердце в Москве было уязвлено. Наиболее жгучие уязвления претерпел он от Софи Пушкиной, его однофамилицы, полуденной брюнетки с греческим профилем. Он сам признавался друзьям: «Я вижу раз ее в ложе, в другой на бале, в третий сватаюсь». Но ему отказали.

В последнее время он вдруг стал много думать о женитьбе. Вторая красавица, которая затронула сердце поэта, была Саша Корсакова. Когда он видел Софи, ему казалось, что весь мир в Софи, а когда он, как теперь, вальсируя с Наташей, урывками видел бархатные глаза Саши, он понимал, что перед таким взором и умереть счастье… Красоту Наташи он хотя и заметил, но она была еще слишком девочка…

Вальс кончился, Пушкин отвел Наташу на место, расшаркался и, сопровождаемый ревнивыми глазами Азиньки, так называли Александру Гончарову домашние, направился к Саше Корсаковой. Ее глаза тепло сияли ему навстречу, и он с обычной легкостью вступил с красавицей в разговор… Но им не дали поговорить и минуты: дамы осаждали знаменитого поэта.

– А скажите, правда это, что вы, господин Пушкин, собираетесь служить? – говорила одна, смакуя кончиками губ мороженое.

– Как служить? Зачем служить? – ужаснулась другая, обмахиваясь веером. – Обогащайте лучше литературу вашими высокими произведениями…

– И разве к тому же вы не служите уже девяти сестрам, музам? – щебетала третья. – Существовала ли когда-либо служба более прекрасная?

Саша смеющимися глазами смотрела на эти атаки и на явно польщенного всем этим фимиамом поэта. Но зажигательные звуки мазурки разом оборвали все эти восторги, и Пушкин понесся с Сашей по залу. Чары Софи померкли: он решительно ошибался – только у этих маленьких, беленьких ножек его счастье!.. Но попытка сватовства тоже окончилась неудачей.

Марья Ивановна издали следила за парой: конечно, это не граф Самойлов, сватовство которого к Саше расстроилось год тому назад, но Саше ведь уже двадцать два…

А Наталья Ивановна смотрела совсем неодобрительно: чистая обезьяна и голоштанник к тому же, и фармазон, и вольтерианец…

Было уже около полуночи. Веселье било ключом. Молодежь блаженствовала. Блаженствовали и Пушкин с друзьями. Наконец, Соболевский притворно зевнул и лениво проговорил:

– Поедем в Грузины, к цыганам, господа… Мне вся эта преснятина решительно приелась…

– Здесь пресно, поедем на Пресню!.. – сострил Гриша Корсаков.

И, хотя никому из них совсем не хотелось покидать веселого бала, они, сопровождаемые взглядами всего зала, пошли вон. На пороге Пушкин обернулся, чтобы взглядом проститься с Сашей, но глаза его нечаянно встретили взгляд Наташи, которая, чуть-чуть, очаровательно кося, смотрела на него из-за веера. Она смутилась, потупила глаза, а Пушкин с деланным равнодушием вслед за приятелями спустился в швейцарскую… Еще несколько минут, и бешеная тройка пегих Соболевского – ее знала вся Москва – понесла приятелей темными улицами к цыганам…

Аккуратный Бенкендорф в очередном всеподданнейшем докладе его величеству сообщил, между прочим:

«…Пушкин автор в Москве и всюду говорит о Вашем Величестве с благодарностью и глубочайшей преданностью. За ним все-таки следят внимательно…»