Император Николай I - Александр Николаевич Боханов

К некоторым из арестованных Государь испытывал даже сочувствие, другие вызывали только отвращение. Так произошло, наверное, с самой одиозной личностью «декабрилиады» полковником, командиром Вятского пехотного полка П. И. Пестелем. Хотя он выдал многих – 49 человек, но не проявил ни тени раскаяния. Как заметил Николай Павлович, «Пестель был злодей по всей силе слова», «с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется такой изверг».

17 декабря последовал указ Императора о создании «Следственного комитета», куда вошли: военный министр А. И. Татищев, тайный советник князь А. Н. Голицын; генерал-адъютанты: князь П. В. Голенищев-Кутузов, А. Х. Бенкендорф и В. В. Левашов. Потом «Комитет» был дополнен некоторыми другими лицами.

Задача следственной комиссии была сведена Царем к нескольким пунктам. Главное: выявить соучастников тайного общества, определить их намерения и действия каждого в отдельности. Дело дознания требовалось проводить тайно, а по окончании – представить свое заключение. В указе особо подчеркивалось, что следственные действия надо проводить «внимательно» и «осторожно», так как «для сердца нашего приятнее десять виновных освободить, нежели одного невинного подвергнуть наказанию».

Николай I пристально следил за ходом расследования, но в деятельность комиссии не вмешивался. Он не испытывал никакой радости от того, что враги Трона и Династии изобличены и получат по заслугам. Его все время угнетала мысль, что пришлось начинать царствовать с подавления кровавого бунта. Он об этом не раз говорил и писал.

Еще 20 декабря 1825 года в беседе с французским послом (1817–1828) в Петербурге и своим добрым знакомым графом Пьером Лаферонне он об этом высказался с нелицеприятной для себя откровенностью:

«Вы видели, что произошло. Вообразите же, что я чувствовал, когда вынужден был пролить кровь, прежде чем окончился первый день моего царствования! Никто, за исключением, быть может, вас и моей жены, не в состоянии понять ту жгучую боль, которую испытываю я и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом ужасном дне…

В дружеской беседе я могу признаться в тяжести бремени, возложенного на меня Провидением. В 29 лет, дорогой граф, позволительно в обстоятельствах, в каких мы находимся, страшиться задачи, которая, казалось мне, никогда не должна была выпасть мне на долю и к которой, следовательно, я не готовился. Я никогда не молил Бога ни о чем так усердно, как чтобы Он не подвергал меня этому испытанию».

К этому времени в распоряжении властей находились уже все главные документы. Николай Павлович хорошо знал их содержание.

«Мы захватили три проекта конституции, одинаково нелепые, и каждый из них имел своих сторонников и защитников. Одни хотели республики безусловной, с тремя консулами, с трибунами, и эти заговорщики распускали армию, образовывая национальную гвардию, исключительно предназначенную для защиты страны от иностранного вторжения, и немедленно объявляли полную свободу крестьян.

Другие требовали президента и образ правления, сходный с тем, что существует в Соединенных Штатах. Наконец, Пестель, один из самых предприимчивых людей, которого мы только что арестовали во второй армии, хотел конституции вполне аристократической, с сохранением крепостного права, с удержанием армии на нынешней ноге и с немедленным объявлением войны всем законным правительствам».

Николай Павлович считал себя, как выразился в письме сестре Марии Павловне, «жертвой Воли Божией». Он знал, что 14 декабря выбор окончательно сделан и теперь до последнего вздоха ему суждено будет неустрашимо следовать по предназначенному пути: охранять, защищать, созидать, карать, но и миловать. Царская служба – битва за священные устои, за благополучие большинства, против злонамеренных покушений различных лиц и групп.

«Окончательная победа» тут невозможна; вся мировая история подтверждает, что христианские народы все время подвергаются дьявольским искушениям и заблуждениям. Эту горькую истину все так называемые «революции» наглядно и демонстрируют.

Никаких правил и «тайн» по управлению такой огромной христианской Империей, как Россия, не существует и существовать не может. Порукой доброму делу – вера в Бога и чистая совесть. В письме Марии Федоровне от 25 июня 1826 года Император просто и ясно изложил этот «монарший катехизис»:

«Что касается моего поведения, то компасом для меня служит моя совесть. Я слишком неопытен и слишком окружен всевозможными ловушками, чтобы не попасть в них при самых обычных даже обстоятельствах. Я иду прямо своим путем – так, как я его понимаю; говорю открыто и хорошее, и плохое, поскольку могу; в остальном же полагаюсь на Бога».

Русский Царь не может колебаться; он не имеет права ни минуты сомневаться в своем провиденциальном предназначении. В январе 1826 года он изложил этот «символ государственной веры» прибывшему в Петербург виконту де Сен-При: «Меня могут убить, это правда; каждый день мне угрожают смертью в анонимных письмах, но никто меня не запугает. Да и в этом случае я получил трогательные выражения преданности. Народ русский покорен, и я горжусь тем, что повелеваю им».

Прошло десять лет, и в 1835 году в своем завещании он нашел уместным выделить отдельный пункт, в котором наказывал Цесаревичу, будущему Царю: «Ежели б, чего Боже сохрани, случилось какое-либо движение или беспорядок, садись сейчас на коня и смело явись там, где нужно будет, призвав, ежели потребно, войско, и усмиряй, буде возможно, без пролития крови. Но в случае упорства мятежников не щади, ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию».

Император был обеспокоен положением правопорядка в Империи. Он хотел добиться полной ясности в первостепенном вопросе: надежности высшего военного и административного аппарата. Удалять надо было не только нежелательных, беспринципных и колеблющихся, но и тех, кто вызывал всеобщее возмущение. Первый среди них «интимный друг» Александра I граф А. А. Аракчеев.

Николай Павлович имел собственное представление об Аракчееве. Знал, насколько тот надменен и груб, как внимателен только к выгодам, удобству и почитанию, относящимся исключительно к своей персоне. В свое время еще отец, Павел Петрович, который так возвысил Аракчеева, вынужден был уволить его, а затем Александр Павлович опять его призвал. Понимал он и то, что «изгнать» Аракчеева просто так было невозможно. Это немедленно расценили бы как «неуважение к памяти Благословенного».

Николай I никогда не предпринимал шагов, способных бросить тень на дела предков. Потому и не имел возможности немедленно «отлучить» ненавистного генерала от власти. Но позиция его была вполне определенной. Обер-шталмейстеру С. И. Муханову (1762–1842) заявил: «Я не могу тотчас удалить Аракчеева, так как он был дружен с моим братом, но ты можешь всем сказать, что при мне он не