Сергей Довлатов: время, место, судьба - Игорь Николаевич Сухих

что уехавший сынок оставил дома ненужный чемодан и она никак его не может пристроить: под кроватью будет пылиться, на шкаф не помещается, шкаф на чемодан у людей ставить не принято. «Чемодан, он чемоданом останется – и ничего для него не придумаешь нового. Если бы, например, стол или шкаф или, к примеру, диван какой, так на диване сидеть еще можно. А чемодан не пригоден к этому. Горе мне с чемоданом!»[152]

В предисловии к довлатовской книге чемодан оказывается к этому пригоден. Наказанный сынок отправляется в шкаф.

«Сынок провел в шкафу минуты три. Потом я выпустил его и спрашиваю:

– Тебе было страшно? Ты плакал?

А он говорит:

– Нет. Я сидел на чемодане» (4, 121).

Но главная, новая придумка в другом. Чемодан – хранитель «пропащей, бесценной, единственной жизни» (любимый довлатовский психологический оксюморон).

Сверху в «Чемодане»-книге «лежит», как мы уже видели, эпиграф из Блока. У Довлатова и Блока, возможно, разные читатели, потому напомню этот, в общем, хрестоматийный текст:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в Божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь – осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне…

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне[153].

В первой редакции блоковское стихотворение называлось «Россия». Под ним стояла дата: 30.XII.1913 – 26 VIII.1914 (восемь месяцев на шесть четверостиший). Потом от даты осталось только второе число, заглавие исчезло, но текст был включен в третьем томе лирики в раздел «Родина».

Блоковский образ России контрастен. Он строится на противопоставлении благочестия и греховности, душевной щедрости и скопидомства, доброты и равнодушия. Блоковское утвердительное «да» Довлатов заменяет в цитате сомневающимся «но». Оно обращено не столько к блоковскому поэтическому сюжету, сколько к сквозному сюжету собственной прозы.

«Пропащая, бесценная, единственная жизнь» выглядит в «Чемодане» уже не процессом, а неким предварительным итогом.

В предисловии, перебирая заглавия, Довлатов пытается найти ее доминанту (по-старинному – смысл) и словно спускается откуда-то с горных высот в сферы для себя более привычные.

«От Маркса к Бродскому» – выглядит как история диссидентских духовных исканий, нечто вроде «От какого наследства мы отказываемся?» (об этом написан, скажем, роман В. Кормера «Наследство»). Правда, Маркс в чемодане представлен не «Капиталом», а страницей «Правды» за май восьмидесятого года с заголовком «Великому учению – жить!» (чего быть не могло, потому что автор с чемоданом пересек границу на два года раньше). И фотография Бродского на крышке находится в довольно странном соседстве с Рокки Марчиано, Армстронгом и Лоллобриджидой в прозрачной одежде.

«Что я нажил» – словно колеблется между полюсами духовного и материального и представляет, как уже замечено критиками, вариацию двух заголовков детских книжек Бориса Житкова: «Что я видел» и «Что бывало».

Окончательный вариант возвращает повествование на грешную землю. К немногим вещам, увезенным с собой в эмиграцию. Восемь вещей – восемь историй. «Вещественные знаки невещественных отношений», как говорил герой классического романа об утрате иллюзий («Обыкновенная история»).

«Чемодан» – снова книга рассказов, но построенная, сделанная иначе, чем прежние (пока Довлатов ни разу не повторяется в композиции, в приеме). На смену фрагментарному описанию хронотопа «зоны», разнообразным иллюстрациям «компромиссов», семейному альбому «наших» приходит «почти кубистская» (Н. Елисеев) композиция, где каждая история привязана к вещи и нанизана на стержень биографии главного героя (он опять становится Довлатовым).

«Вещи человека» – вряд ли Довлатов знал написанный в 1927 году рассказ Михаила Осоргина, писателя с «философского парохода», высланного из страны в двадцать втором, умершего в сорок втором, через год после его рождения.

«Умер обыкновенный человек.

Он умер. И множество вещей и вещиц потеряло всякое значение…»

И вот чья-то белая рука с обручальным кольцом (вдовы? судьбы?) медленно перебирает кургузый остаток карандаша-ветерана, пережившего несколько уборок, прокуренную трубку, давно остановившиеся карманные часы, старые письма, футляр очков, портсигар… Вещи были «маленьким храмом человеческого духа». Теперь «осколки храма стали мусором»[154].

Действительно, даже в простых предметах, нас окружающих, есть своя философия и даже мистика.

Вещи долговечнее человека, они переживают его, оставаясь – для тех, кто поймет и увидит, – памятником прошедшему времени и ушедшей жизни.

Вещи одновременно – история, эпоха, ее знак, индекс, метка.

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается,

Где лампы-«молнии»? Где черный порох?

Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

Где плюшевые красные диваны?

Где фотографии мужчин с усами?

Где тростниковые аэропланы?

Арсений Тарковский. Вещи[155]

Вещи имеют свою ауру, атмосферу. Они намертво срастаются с какой-нибудь ситуацией (у каждого – своей), вызывая обвал воспоминаний. Психологи различают понятия «значение» и «смысл». Значение – объективно, всеобще (вот этот стул, вот старый чемодан). «Личностный смысл» воплощается в значениях, прикрепляется к ним и создает «пристрастность человеческого сознания»[156]. Он, этот смысл, и превращает обыкновенную материальную вещь в «храм духа».

«Чемодан» – книга о личностных смыслах вещей, которые стали этапами судьбы и воспоминанием о «такой России».

Есть известный афоризм: «Нельзя унести родину на подметках сапог». Споря с ним, Роман Гуль вызывающе назвал свою мемуарную книгу «Я унес Россию».

В довлатовской «Иностранке» публицист Зарецкий, автор незаконченной монографии «Секс при тоталитаризме», делает на таможне «историческое заявление»: «Не я покидаю Россию! Это Россия покидает меня!..» (4, 13). Потом, за минуту до посадки в самолет, он направляется к газону, намереваясь увезти на чужбину горсточку родной русской земли. «Милиционеры прогнали его с газона. Тогда Зарецкий воскликнул: „Я уношу Россию на подошвах сапог!..“» Довлатов смеется над этим нелепым театром. Родину можно унести только в памяти. «И тут, как говорится, нахлынули воспоминания. Наверное, они таились в складках этого убого тряпья. И теперь вырвались наружу».

«Есть у каждого бродяги сундучок воспоминаний» (Д. Кедрин).

А тут – чемодан воспоминаний. «Вещи пестрой грудой лежали на кухонном столе. Это было все, что я нажил за тридцать шесть лет. За всю мою жизнь на родине. Я подумал – неужели это все? И ответил – да, это все» (4, 121).

Довлатовские истории о происхождении этих вещей, как и положено, отчетливо историчны. Отсутствие товаров группы «Б» (помнит кто-нибудь еще, что это такое?) и погоня за импортными «шмотками» определяют фабулу «Креповых финских носков». Советская показуха при пуске каких-нибудь строительных объектов, митинги и речи начальников и деятелей искусства потешно окрашивают «Номенклатурные полуботинки». Опасные контакты с иностранцами, шпионские страсти и газетные компромиссы завершаются презентом от редакции «Приличного двубортного костюма». Пьяные загулы, дружеские теплые компании, диссидентские акции и художественные акты связаны с «Курткой Фернана Леже», «Зимней шапкой» и «Шоферскими перчатками».

Но эти государственно-исторические и бытовые нелепости всякий раз не предмет, а повод для рассказа. Пожалуй, в большей степени, чем раньше, композиция книги сдвинута в сторону героя-повествователя. Его образ собирается по принципу детской считалки: «Точка, точка, запятая, минус: рожица кривая». Носки, полуботинки, рубашка, костюм, куртка, офицерский ремень, шапка, перчатки – вот и вышел человек-человечек.

И он уже не деталь в пейзаже «зоны» или «заповедника», не один из персонажей на страницах «семейного альбома», а портрет на фоне вещей и времени. Потому наряду с уже не раз использованными армейским,