Сергей Довлатов: время, место, судьба - Игорь Николаевич Сухих

В повести фаллический мотив появляется тоже, но в абсолютно невинной форме, под соусом пословицы «милые бранятся – только тешатся». «„Я ее люблю. Я дарю ей цветы. Я говорю ей комплименты. Вожу ее по ресторанам. И что же я слышу в ответ? Она говорит, что я паршивый старый негритос. Она требует денег… Она. Мне больно это говорить, но я скажу. Сегодня она плюнула на моего тигренка“, – жалуется повествователю несчастный Рафаэль. Я приподнял брови. „На моего веселого парнишку…“ Я не понял. „Короче, она плюнула на мой восставший член. Не знаю, может быть, в России это принято? Но мне стало обидно…“» (4, 69).

Но в итоге этот вполне опереточный революционер-латиноамериканец, который «материализовался из общего чувства неустойчивости, из ощущения праздника, беды, успеха, неудачи, катастрофической феерии», становится довлатовским Богом из машины, призванным устроить неустроенное и разрешить неразрешимое. Автор благодушно спасает отчаявшуюся героиню, переводя острую проблему эмигрантского существования («Одиночество в эмиграции», «Он, она, они…» – заглавия статей из «Нового американца»[161]) в откровенно условный регистр.

Весь русско-еврейско-латиноамериканский Нью-Йорк ищет пропавшего Марусиного зеленого попугая. И является на свадьбу вся честная компания из четырнадцати испанцев по фамилии Гонзалес и всех ранее упомянутых обитателей русской колонии – с подарками: кто с лимузином, кто с деликатесами, кто с конспиративной запиской диссидента Шафаревича. И появляется на этом сказочном пиру на весь мир «живой автор» с семьей и слезой в голосе: «Тут я умолкаю. Потому что о хорошем говорить не в состоянии. Потому что нам бы только обнаруживать везде смешное, унизительное, глупое и жалкое. Злословить и ругаться. Это грех.

Короче – умолкаю…» (4, 115).

В общем – «хэппи энд» (название последней главки).

Эпилог строится на обнажении приема. Автор объясняется в любви к литературному персонажу, с которым только что, на этой же странице, общался как с живым человеком. «Ты – персонаж, я – автор. Ты – моя причуда. Все, что слышишь, я произношу. Все, что случилось, мною пережито… Я – автор, вы – мои герои. И живых я не любил бы вас так сильно» (4, 116).

Этот лирический кусок подрывает сложившуюся манеру довлатовской прозы. Постоянно создававшаяся иллюзия невыдуманности мира, абсолютного тождества «было» и «не было» здесь разрушается. Есть писатели, для которых такая коллизия является текстообразующей, формотворческой. Довлатов, однако, эксперимент не продолжил. Не успел? Почувствовал, что это не его область?

В «Иностранке» меняется не только эстетика, но и система этических координат. Любовь к подонкам, ко всяческому сброду и откровенная неприязнь к «хорошим людям», к советскому истеблишменту на расстоянии пространства и времени стирается, сглаживается.

С несомненной симпатией даны в повести Марусины среднечиновные родители, делающие маленькую карьеру и в тридцать восьмом году, и в сорок первом, благополучно существующие и при Хрущеве, и при Брежневе. Без особой язвительности рассказано и об разудалом эстраднике Разудалове, члене ЦК, бывшем Марусином муже, смертельно опасающемся контактов с иностранцами (хотя эти иностранцы – его бывшие жена и дочь). Даже два типа из советского посольства, толкающие Марусю на печатное покаяние в несуществующих грехах, не лишены некоторого обаяния.

«У Маруси сразу же возникло ощущение театра, зрелища, эстрадной пары. Жора был веселый, разбитной и откровенный. А Балиев – по контрасту – хмурый, строгий и неразговорчивый.

При этом между ними ощущалась согласованность, как в цирке.

Жора говорил:

– Не падай духом, мать! Все будет замечательно! Беднейшие слои помогут! Запад обречен!..

Балиев недовольно хмурился:

– Не знаю, как тут быть, Мария Федоровна. Решения в таких делах, конечно, принимаются Москвой. При этом многое, естественно, зависит и от наших, так сказать, рекомендаций…» (4, 92).

Напротив, деятельность профессионального разрушителя Зарецкого с его бесконечно сочиняемой монографией «Секс при тоталитаризме» или диссидента Караваева, которому в Америке не хватает «советской власти, марксизма и карательных органов», описаны в язвительном, почти сатирическом ключе.

Но все-таки рассказчик «Иностранки» уже не жесток и беспощадно зорок, а откровенно сентиментален. В «Зоне» он объявлял, что хороший человек в советском понимании – ничтожество. В «Наших» отказывался писать о положительной тете Анеле. Здесь же объяснения в любви идут по нарастающей: Нью-Йорку, жене, Марусе, своим героям вообще, наконец, русской речи: «Веришь ли, я иногда почти кричу: „О господи! Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфавит!“» (4, 116).

В середине повести есть коротенький спор Автора с непримиримым Зарецким, обвиняющим Марусю в том, что она смеет веселиться и выяснять свои отношения с Рафой, когда в Афганистане льется кровь, а в Непале голодают дети.

«В Непале дети голодают, а здесь какой-то мерзкий попугай сардины жрет!.. Так где же справедливость?

Тут я бестактно засмеялся.

– Циник, – выкрикнул Зарецкий.

Мне пришлось сказать ему:

– Есть кое-что повыше справедливости!

– Ого! – сказал Зарецкий. – Это интересно. Говорите, я вас с удовольствием послушаю. Внимание, господа! Так что же выше справедливости?

– Да что угодно, – отвечаю.

– Ну а если более конкретно?

– Если более конкретно – милосердие…» (4, 84).

Этот метафизический диалог о милосердии и справедливости, безусловно, восходит к «Капитанской дочке», так ценимой Довлатовым. «Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?» – спрашивает неузнанная императрица Екатерина у Маши Мироновой. «Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия», – отвечает капитанская дочка[162].

Такая связь еще более отчетлива в «Записных книжках», где ответом на тот же вопрос оказывается другая пушкинская цитата, из «Памятника». «– Что может быть важнее справедливости? – Важнее справедливости? Хотя бы – милость к падшим» (5, 84).

В «Иностранке» рассказчик Довлатов со слезами на глазах осваивает новое эстетическое пространство, движется к неким банальным истинам, которые он сам – было время – презирал, возвращается к словам, засаленным государством и в «другой» литературе обычно запрещенным. Временами повесть тоже становится «сентиментальной» (подзаголовок «Иной жизни»), едва ли не в духе Карамзина (и иностранки любить умеют).

С другой стороны, полемическому переосмыслению подвергаются некоторые прежние серьезные, «высокие» символы и темы. Например – Россия.

«Особой небывалой страной» она была в «Зоне».

С патетического эпиграфа из Блока начинался «Чемодан»: «…Но и такой, моя Россия, ты всех краев дороже мне…»

В «Иностранке» слово-символ попадает в иные контексты. «Не я покидаю Россию! Это Россия покидает меня!..» – объявляет неуемный автор «Секса при тоталитаризме» на таможне. И он же охмуряет простодушную героиню: «О, Маша! Ты – как сама Россия! Оскверненная монголами, изнасилованная большевиками, ты чудом сохранила девственность!.. О, пусти меня в свою зеленую долину!» (4, 52). «Марусь! Ты любишь Русь?!» – вопрошает в стихах другой диссидент, Караваев.

Но спасает довлатовскую Машу странный социалист из Латинской Америки со своим «мальчиком» и дикими представлениями о стране, за которую с пеной у рта сражаются другие. Рафа уверен, что Октябрьскую революцию возглавлял партизан Толстой, в отдохновении от подвигов написавший потом «Архипелаг ГУЛАГ».

Довлатовская насмешка, так сказать, не онтологична, а гносеологична. Он (и в этом он похож на Бродского) вполне равнодушен к любым идеологемам, любому фанатизму, хоть социальному, хоть эстетическому. «Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их восторгам, – сказано еще в „Заповеднике“. – Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается как суррогат патриотизма…» (2, 198). «Удивительно похоже рассуждают фанатики. Будь то рассуждения за или анти…» – замечено в «Марше одиноких» (3, 104).

Получается, чем больше «патриотизму» и любви к березам (в любом варианте), тем меньше любви к человеку. И наоборот.

В «Иностранке» на соседних страницах есть два объяснения с Марусей-Машенькой главных общественных деятелей Сто восьмой улицы.

Караваев приглашает героиню на демонстрацию в защиту Сахарова и получает в ответ: «С кем я оставлю ребенка?»

«Караваев рассердился:

– Если каждый будет заботиться только о своих детях, Россия погибнет.

Маруся возразила:

– Наоборот. Если каждый позаботится о своем ребенке, все будет хорошо.

Караваев сказал:

– Вы – типичная эмигрантка, развращенная Западом. Думаете только о себе» (4, 54).

Издатель «Фейхтвагнера» заходит с другой стороны, предлагая совместно бороться за единство эмиграции на основе общего исторического прошлого. «Марусе было не до этого. Объединение с Друкером не разрешало ее жизненных проблем. Интересовало Марусю главным образом не прошлое, а будущее» (4, 55).

Русский