Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

и в колдовстве обвинили. Дескать, не от мужа вовсе Алёшка народился. Нашлись и такие, кто якобы видал, как она, Ольга, в лес в зимних сумерках ходила, да не с пустыми руками. С подношением для нежити лесной. Спуталась, мол, она с духом из чащи дремучей. От него и понесла сына. И без того молодой матери горюшко, а от тех сплетен злых, и вовсе хошь давись. Хорошо хоть свёкры ей достались добрые, Бог миловал. Подружки-то рассказывали, как над ними свекровки измываются. И присесть не дадут, и куском выкорят, и житья не дают. А Олюшке в мужнином дому, что у родной матушки жилось. Заступалась за неё свекровь, ежели вдруг промеж Ольгой и Матвеем какая размолвка случалась, и мирила молодых, и работой девку не перегружала, всё вместе делали, и научила многому – стежком особым вышивать, капусту с яблоками мочёными квасить, тесто месить такое, чтобы хлебы пышными выходили. Да и перед бабкой Варварой завсегда сноху за своей спиной прятала. А уж там было от чего. Ох, и робела Олюшка перед мужниной бабкой! Та ещё злыдня была эта старуха. Мосластая и жилистая, вечно во всём чёрном, похожая на остроклювую ворону сидела она день-деньской напролёт перед окнами да глядела на улицу и всё бубнила себе под нос.

Однажды Олюшка невзначай прислушалась к старухиному бормотанию, когда готовила обед, и обомлела. Та проклинала каждого, кто проходил мимо избы, да так причудливо и замудрёно, что девушка оторопела. Этим себя и выдала. Старуха перехватила её взгляд и тут же переключилась на неё.

– Чаво зенки вылупила? Смотри, как бы не ошпарилась. Руки твои корявые. Тьфу!

Не успела старуха закончить, как Оля, потянувшаяся за чугунком с похлёбкой, неведомым образом, не удержала ухват и весь обед оказался на полу, чугунок с грохотом покатился по половицам.

– Так и знала, так и знала, что ты никудышная! – злобно зашипела бабка Варвара, – И чего в тебе Матвейка нашёл? Не слушал бабку, вот и поделом ему. Пущай всю жиссь теперича и мается с такой жёнушкой.

– Зачем же вы так, бабушка? Почто вы меня не любите? – с обидой выпалила Олюшка, слёзы невольно покатились по щекам, да ещё на подол кипятком плеснула, ноги обожгла.

– А как с тобой ишшо баять? Бестолочь! Мужиков без обеда оставила, растетёха.

В избу вернулась Авдотья с охапкой дров, с первого взгляда поняла в чём дело, и свалив поленья к печи, тут же бросилась поднимать чугунок, а после схватила тряпку и принялась затирать пол.

– Матушка, дайте, я сама, – уже не в силах сдержать от стыда слёз, всхлипнула Олюшка, подтыкая подол, – Простите меня, криворукую.

– Ничего, ничего, доча, с кем не бывает, не беда. Я уберу. И неча так себя называть. А это что же у тебя? Никак ноги обварила? – ахнула Авдотья, увидев надувающиеся на ногах снохи пузыри.

– Да плеснуло малость, ерунда.

– А ну садись, – Авдотья, отложив тряпку, сбегала в сенцы, принесла крынку с гусиным жиром, смазала снохе ноги. Та лишь беззвучно рыдала от боли, обиды и стыда.

– Мужики наши теперь голодными останутся.

– Я картохи отварю, успеется ещё. Не реви. Иди, юбку переодень. Вся мокрая. А я тут управлюсь сама.

Бабка Варвара, поджав губы, с ухмылкой глядела на девушку, с осуждением качая головой.

И так завсегда повелось, что бы ни сделала Олюшка, как бы ни ступила, как бы ни глянула, всё не так старухе. Ничем на неё не угодишь. А уж Олюшка старалась, обихаживала её всячески. Но старуха словно злее становилась от её внимания, пуще прежнего заходилась. Авдотья велела не слушать бабку, она де всю жизнь такая была, такой и помрёт. Да только тяжко так-то: когда в родном доме тебя изводят. Но Олюшка держалась, виду не показывала. А как родила Алёшеньку убогого, так сдалась. Подкосила её эта беда. Однако мало-помалу и тут стала она выправляться, свёкры и муж хандрить не давали, хотя видела она, как им самим эта ноша тяжело даётся. Но время на месте не стоит. Нужно жить. Приноровилась Олюшка за сыном ухаживать. А он ничего, в остальном мальчонка крепенький, и не капризный вовсе. Будто понимает, что родителям и без того тяжко – лежит да смотрит своими ангельскими глазками. Покуда оставалась Олюшка в избе с малым одна, нет-нет да и стала видеть, как бабка Варвара ведёт себя странно. Так странно, что и жутко, то ли умом старая тронулась, то ли…

– Неужто ведьма она? – думала Олюшка, качая Алёшку, и скосив глаза наблюдая, как бабка то шепчет что-то в печное нутро, отодвинув заслонку, то, поплевав на пальцы, чертит рукою в воздухе неведомые знаки, будто письмо пишет, то окошко приоткроет да золу по ветру пускает, то к подполу склонится и говорит с кем-то.

– С Домовым что ли беседует? – поёжившись, думала Олюшка.

Однажды решилась спросить у свекрови, когда вышли во двор поутру. Снежок за ночь выпал, убрать надобно.

– Матушка, – робко начала Олюшка, – А отчего бабушка у нас в храм не ходит, как все старушки?

– Так ноги у неё ужо не ходят, – ответила свекровь, оправляя шаль, и продолжая махать лопатой, – О прошлые-те годы хаживала она по большим праздникам в церкву.

– А вот я видала, да может приблазнилось мне, конечно, будто бабушка с кем-то в подполе бает.

– Что ты хочешь, годов ей уже немало, дочка, путается она, чай.

Так ничего и не добилась Олюшка от свекрови, а бабки остерегаться стала.

– Матвеюшка, можа к моим жить пойдём? – спрашивала она мужа, прижимаясь ночью к его плечу.

– Да что ты, душа моя? Как можно? Али я примак какой? Да и тут мы тоже одни с родителями.

– Бабушка вот ещё есть…

– А что бабушка?

– Не любит она меня, Матюшенька…

– Да она никого не любит, – усмехался тот, и тут же спохватывался, – Да ты не робей. Вот лето наступит, будем свою избу ставить.

– Правда?! – загорелись глазки у Олюшки.

– Правда. Барин позволил лесу немного взять. На избу.

– Тогда не уплатит, небось, вам за труды?

– Тятьке уплатит. Проживём. А я вот на избу и работаю покамест. Не хотел говорить покуда до времени. Думал нечаянно сообщить, чтобы тебя порадовать.

– А я и рада, рада, Матюшенька!

– Ежели всё сложится, то по осени в свой дом переедем.

– Вот бы славно было… Уж до осени я потерплю.

– Ты на бабку не гляди, она ко всем такая, не только к тебе. Мы-то уж попривыкли. Пущай себе ворчит, не слушай.

– Хорошо, милый мой.

– И правда, не стану её слушать, пусть своей желчью исходит, – подумала Олюшка, засыпая.

Алёшка уже подрос малость. В одну из ночей, когда трещал за стенами мороз, а Матвей с отцом уехали по делам ещё засветло, да, видать, заночевали в людях, проснулась Олюшка, сама не зная отчего. Словно в бок ткнули. Пока проморгалась в темноте, да прислушалась – не плачет ли Алёшка, заприметила, что над зыбкой два жёлтых огонька светятся впотьмах. Покуда соображала спросонья, как это кошка так высоко забралась, спина её похолодела и ноги отнялись – возле зыбки стояла бабка Варвара и это её глаза горели как у филина. От ужаса, Олюшка застыла и не смела дышать. А старуха зыркнула на неё зенками, постояла так, будто проверяя – спит ли она, и поплелась на свой сундук в углу. Повошкавшись там, пошуршав, поворчав, как обычно, она улеглась, а Олюшка до самого рассвета не могла сомкнуть глаз.

Глава 4

После того, как ни Матвей, ни свекровь не поверили в Олюшкино ночное видение, сказавшись, дескать приблазнилось молодой матери спросонья, она и сама засомневалась – а было ли то али в полудрёме почудилось? Сон у матерей короток да чуток, а бабка и без того день-деньской клянёт её, вот и сложилось одно к одному – нарисовал разум злую ведьму с горящими очами, коими пугали их в детстве, когда мамку с тятькой не слушали. На том и остановилась Олюшка. Забот у неё много, неколи обо всяком зазря переживать. Старуха же опосля той ночи словно присмирела немного. Сидела в своём углу у окна молчаливая, глядела на улицу. Олюшка даже себя и прикорила малость за напрасное осуждение. Дескать, подумала плохо о старушке, записала в ведьмы,