Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

За стеной нашей школы начиналась грунтовая тропинка, уходящая к двум небольшим деревням, разделенным рисовыми полями и заросшим клевером пустырем. Однажды, когда учительница повела нас на дальнюю прогулку, мы наткнулись на высохшее рисовое поле, сплошь усеянное полевыми цветами. Мы собирали их, весело болтая и смеясь, когда мимо прошли два человека, по виду крестьяне.

— До чего докатился мир, — сказал один из них, — молодые трудоспособные девицы без всякой пользы бродят по диким кустам и сорной траве!

— Это кузнечики, которые пытаются взобраться на гору, — ответил другой, — но солнце опалит их без всякой жалости. Можно только пожалеть парня, которому достанется такая в жены.

Мужчины были грубы и невежественны, но это были мужчины. Хотя все мы сделали вид, что не заметили их, ни одна из девушек не была настолько свободна от оков прежнего воспитания, чтобы не смутиться от услышанного.

У заросшей мхом каменной стены старого храма учительница остановилась и указала на стоящую рядом вишню. Молодая, стройная вишня росла из дупла упавшего дерева, ствол которого был настолько стар и скрючен, что напоминал дракона с окаменевшей чешуей. Рядом в землю была воткнута одна из тех деревянных табличек, которые часто ставят в живописных или памятных местах. Табличка гласила: «Цветы дня сегодняшнего черпают силу в тысячелетних корнях прошлого».

— Это дерево похоже на вас, девочки, — с улыбкой произнесла учительница. — Прекрасная древняя японская цивилизация отдала свою силу вам, современным девушкам. Теперь ваш долг — уверенно расти и дать новой Японии взамен еще большую силу и красоту, чем та, что была у прежней. Не забывайте!

Мы повернули обратно. Уже у наших ворот в живой изгороди одна из одноклассниц, до этого молчавшая, обернулась ко мне.

— А все-таки, — сказала она с вызовом, — кузнечики упрямо лезут на гору к солнечному свету!

По мере того как я училась ценить женственность, я все больше понимала, что тяга к свободе и вера в то, что у меня есть право стремиться к ней, означают нечто большее, чем просто свободу действовать, говорить, думать. Свобода подразумевала и право на духовный рост.

Я не смогу объяснить, как я пришла к тому, чтобы принять христианство. Знаю только, что решение не было внезапным. Думаю, то был естественный путь внутреннего развития. Настолько естественный, что, оглядываясь назад, я, в обшем-то, не вижу для себя другого пути. Чем больше я читала, думала и чувствовала, тем сильнее душа тянулась к неизвестному. Постепенно, легко, почти бессознательно, я перешла от веры в философию, мистицизм и покорность судьбе к вере в высокие идеалы, свободу, радость жизни и надежду. О чудесах и славе того, что я считаю величайшей верой на земле, я не пишу. Это и так известно. А то, что я обрела благодаря христианству, не сможет выразить ни один язык в мире.

Когда меня отправляли в миссионерскую школу, тот факт, что преподаватели были другого вероисповедания, вообще не имел значения. Считалось, что учителя лишь научат меня языку и познакомите нравами и культурой Америки. Поэтому, когда я написала матушке письмо с просьбой дать согласие на то, чтобы я приняла христианство, не сомневаюсь, что та была крайне обескуражена. Но матушка была мудрой женщиной. Она ответила: «Дочь моя, это очень важный шаг. Думаю, тебе лучше подождать до каникул. Тогда все обсудим».

Пришлось отложить крещение. Когда наступили каникулы, я отправилась в Нагаоку. Люди там мало что знали о христианстве. Мнения большинства из них сходились на том, что это диковинная религия, в которой нет церемоний, а новообращенные христиане обязаны попирать японские святыни. Встречалось, особенно среди стариков, и полное неприятие «секты дзаке»[51], но отстраненное, почти безразличное. Жители Нагаоки воспринимали истории о христианских мучениках Японии как нечто далекое и жалкое, без содрогания и ужаса, которые испытывали многие жители юга страны, не забывшие о трагедиях четырехвековой давности[52].

Матушка, перенявшая у отца терпимость к чужому мнению, не имела предубеждений против новой религии, но считала, что главный долг в жизни сыновей и дочерей заключается в неукоснительном соблюдении ритуалов почитания предков и поминовения усопших. Когда я приехала домой, ее сердце переполнял страх, но, узнав, что новая вера не требует неуважительного отношения к предкам, облегчение было несказанным. Матушка с готовностью дала свое согласие.

Но что творилось с достопочтенной бабушкой! Моя гордая, верная японским традициям бабушка! Она так и не смогла меня понять. Мое превращение в еретичку явилось для нее горем на всю оставшуюся жизнь. А несчастье бабушки стало для меня тяжелым крестом.

Трудно стало и навешать родных и близких. Они смотрели на меня как на диковинку, а матушка постоянно пыталась объяснить мой выбор, оправдывалась и извинялась. Одна старая тетушка закрыла дверцы своего алтаря и заклеила их белой бумагой, чтобы предки не узнали о моей «особенности».

Другая тетушка, пригласив меня на ужин, не подала рыбы, рассудив, что раз я теперь таким непонятным образом отделилась от привычной жизни, то и угощать меня по-обычному нельзя. Отбрасывая один вариант за другим, она в конце концов пришла к выводу, что осмотрительнее всего для нее будет обращаться со мной уважительно, как со священником.

Такое отношение в привычном с детства кругу причиняло мне боль. Я могла бы стойко переносить нападки родственников, но то, что меня теперь не признавали своей, разбивало сердце. Как я тосковала по отцу! Он бы понял меня, но я была одна среди добродушного невежества. Все по-прежнему любили меня, однако смотрели теперь со снисходительной жалостью.

Сначала я очень страдала, но три месяца, проведенные дома, все же изменили отношение окружающих, да и меня саму. Когда пришло время возвращаться в школу, я увезла с собой уважение и любовь друзей из Нагаоки, которых я знала с детства и, слава Богу, сохранила до сих пор.

Я считаю себя истинной христианкой. Вера подарила мне несказанное утешение и принесла мир в мою душу. Но она не отстранила меня от родных и друзей — буддистов. Все они с уважением относятся к непривычной для них религии, ибо чувствуют, что, хотя я и предана христианскому Богу, я все же сохраняю глубочайшее почтение к предкам и уважение к вере, которая для них священна.