Пламя свободы. Свет философии в темные времена. 1933–1943 - Вольфрам Айленбергер

Примером чего является весь политический и социальный словарь. Нация, безопасность, капитализм, коммунизм, фашизм…[55]

По мнению Вейль, в результате абсолютизации употребления этих слов в политическом дискурсе они лишаются всякой связи с реальностью, а их смысловой потенциал изменяется до неузнаваемости: «Любое из перечисленных слов кажется нам представляющим некую абсолютную, не зависящую от каких-либо условий реальность, или абсолютную цель, не зависящую от каких-либо способов действия, или же абсолютное зло; в то же время под каждое из этих слов мы подставляем – когда попеременно, а когда и одновременно – самые разные смыслы»[56]. Слова и люди воспитывают (и уродуют) друг друга. Главные предпосылки безграничного насилия, которым отмечена гражданская война в Испании, для Вейль кроются в формах языка, уничтожающих границы, когда важнейшие мотивирующие слова вырываются их породивших их контекстов и абсолютизируются, тем самым превращаясь в чистые семантические фантазмы. Язык словно отправляется в военный отпуск, и там ни одно из понятий, изуродованных пропагандой, не способно соответствовать реальности, для точного восприятия которой оно когда-то появилось на свет.

Иными словами, секрет кровавых оргий настоящего и прошлого кроется в секрете практического языка, освобожденного от всех критериев словоупотребления и превратившегося в тотальную форму языка. Это тот самый язык, дьявольскими мастерами которого на протяжении 1930-х годов стали Гитлер и его компания. Это и тот язык, на котором советский делегат в начале 1937 года оправдывал на съезде французских профсоюзов сталинские показательные процессы и начавшиеся по всей стране «чистки», утверждая, что это необходимые удары по «авангарду фашизма». Это и тот язык, в соответствии с которым профсоюзная активистка по имени Симона Вейль, сражавшаяся в Арагоне на стороне республики, является очередной «фашисткой» в глазах лечившего ее в Барселоне военного врача – сторонника компартии. И тот язык, в котором преодоление или поддержка «капитализма» равнозначны спасению человечества, – хотя, как Вейль пишет в своем тексте по поводу этого последнего примера, никто не может утверждать, в чем заключается это спасение, и никто не знает, что конкретно имеется в виду под этим великим и ужасным «капитализмом» и его «системой» как источниками всех бед:

По-видимому, убивать и даже умирать самим проще, чем поставить перед собой несколько совсем простых вопросов, как например: образуют ли некую систему законы и условия, регулирующие в настоящее время экономическую жизнь?[57]

В этих глубоко саркастичных и в то же время взволнованных строках, написанных в апреле 1937 года, Вейль говорит не только о причинной связи языка и военных действий. Не менее ужасно для нее то, что в конфликтах и войнах, возникающих под влиянием языка, утратившего границы, мы на самом деле иногда имеем дело с псевдоконфликтами и псевдоальтернативами.

Еще один изрядный пример кровавого абсурда – противостояние между фашизмом и коммунизмом. Тот факт, что это противостояние сегодня определяет для нас двойную угрозу войны гражданской и войны мировой, возможно, является самым тяжким симптомом интеллектуальной атрофии из тех, которые <…> наблюдаются в нашей цивилизации. Ибо если исследовать смысл, который имеют <…> оба этих термина, обнаруживаются две почти идентичные политические и социальные концепции. Как с одной, так и с другой стороны присутствуют то же рабское подчинение государству почти всех форм индивидуальной и общественной жизни; та же безудержная милитаризация; то же искусственное единодушие, достигаемое принуждением в пользу единственной партии, смешивающей себя с государством и определяющей себя через это смешение; тот же самый режим рабства, навязываемый государством трудящимся массам вместо классического наемного труда. Нет держав, более сходных по структуре, чем Германия и Россия, грозящих друг другу всемирным крестовым походом и выставляющих одна другую в образе апокалиптического Зверя. <…>

Понятно, что при таких условиях и антифашизм, и антикоммунизм также лишаются смысла.[58]

Псевдоантагонизм

Вероятно, годы профсоюзного активизма Вейль привели к тому, что ее анализ советского режима кажется гораздо более убедительным, чем ее взгляд на Третий рейх. Любопытно, что в этом тексте ни разу не упоминается Гитлер и не фигурирует термин «национал-социализм». Но какой точности мы можем требовать от разбора, в котором не проводится существенного различия между Италией Муссолини и гитлеровской Германией? Это проблемное место в данном анализе, где также не упоминается эскалация антисемитизма, ключевой аспект гитлеровского режима. Хотя расширенное употребление понятия «еврей» вместе с усилением репрессий против соответствующей группы людей стало бы прекрасным примером той дьявольской утраты границ слова и языка, которую выявила Вейль. Например, искусственное введение в лексикон классификации евреев на первую, вторую и третью категорию прикрывало легко уловимое обессмысливание в употреблении этого слова нацистами, не основанном ни на научных теориях, ни на эмпирических фактах. Осталось понятие, которое всё больше применялось в отношении всех, кто был против «исторической миссии» немецкого народа и его фюрера и наверняка строил какие-то козни. Похожие тенденции в общественном дискурсе проявились и на показательных процессах в Москве во время больших «чисток» 1937 и 1938 годов – эти процессы были буквально пронизаны антисемитскими стереотипами.

Так или иначе, Вейль убеждена, что все военные конфликты тридцатых годов имеют в своей основе псевдоантагонизм, по сравнению с которым, как она иронично отмечает, даже Троянская война кажется «образцом здравого смысла»[59]. Именно потому, что предполагаемая цель войны при ближайшем рассмотрении оказывается пустой и бессмысленной, ее место неизбежно занимает цель полного уничтожения группы, которая объявлена вражеской. Получается, что масштаб насилия – производное от тех понятий, которые лучше всего подходят для разжигания войны именно потому, что утратили всякий смысл. И это приводит в точку, в которой обе воюющие стороны так сближаются в своей тактике и образе действий и жизни, что их уже невозможно отличить друг от друга. На этой финальной стадии конфликт становится настоящим псевдоконфликтом.

И тогда целью войны может быть только убийство ради убийства, вплоть до полного уничтожения. Единственное, что на этой стадии может остановить оргию насилия, – это истощение необходимых для бойни ресурсов, сырья, фабрик, структур – или, в конечном счете, людей, которые тоже становятся сырьем для бойни.

Пророчество

Трудно вынести более мрачный приговор эпохе. В этот период Вейль в письме главному редактору профсоюзной газеты преобразует свой анализ в прогноз или, скорее, пророчество относительно предстоящих в ближайшем будущем бед:

Вот что я Вам скажу, запомните мои слова: мы находимся в начале фазы, в течение которой во всех странах будут совершаться ужасные глупости – и при этом они будут казаться совершенно естественными. Будет оставаться всё меньше того, что мы называем гражданским обществом и жизнью. Во всех аспектах