То было давно… - Константин Алексеевич Коровин

– Нет, не лось, потому что он сопел-то как.

– Как это на тебя, Вася, всё обрушивается… – Герасим, – говорю я тихонько, когда мы пошли по дороге, – скажи, что это медведь остеевский, все-таки интересней охотникам.

– Это верно, – сказал Герасим.

Когда вернулись домой, на столе опять кипел самовар, трещал хворост в камине.

Черныша Павла Александровича обнюхала собака Феб, вертя хвостом, а Герасим сказал:

– Пугать тебя неохота, Василий Сергеевич, – а я слыхал маленько, как по болоту-то он махал. А ежели бы не стреляли, кто знает, может, он тебя бы и заел.

Василий Сергеевич пристально смотрел на Герасима и сказал:

– Благодарю вас. Вы теперь меня с краю не поставите, и на такую дурацкую охоту я не пойду. Это уж дудки. Не угодно ли. Конечно, он везде шляется.

– А кто его знает? – сказал Герасим. – Может, это другой.

Друзья мои, охотники, решили, и гофмейстер сказал, чтобы не было этого всякого вздора. Мы к вечеру пойдем на болото на перелет уток.

– Только я прошу взять какие-нибудь доски, так как я не желаю стоять по колена в воде.

– Чего ж, – сказал Герасим, – это можно. Я вам, ваше высокопревосходительство, бочку прикачу. Из бочки-то вам будет сподручнее, и уткам вас не видать будет.

– Вот это прекрасно, – сказал гофмейстер.

Я видел, как Герасим под горку к болоту катил бочку. С горы она катилась сама и хлопнулась в воду болота. Бочка была большая и широкая, и Герасим стоял в ней с гофмейстером.

Охота была удачна, настреляли уток, и генерал записал в свой охотничий дневник:

«1 октября 1906 года, Владимирской губернии, Карашской волости. На болоте, у реки Нерль, стрельба из бочки на перелете по уткам».

Осенней порой

Моросит мелкий дождь. Сумрачно. Упавшими листьями покрыто крыльцо моего дома. Я зажигаю лампу, и комната моя освещается. В окна видны темные ели и тоскливые дали лесов.

Окутанная платком, в больших сапогах, пришла из деревни соседка моя, тетушка Афросинья. Принесла крынку молока.

– Один ты, Лисеич, скушно, поди, тебе. Ненастье… И-и дорога… ноги ползут. Вот когда морозом-то прихватит – туды-сюды. А то чего… мокрехонько.

– Ну, как Феоктист? – спрашиваю про ее мужа.

– На печке лежит. Поясница болит. Это к погоде у его. Да ведь смолоду сломан был, в пильщиках жил. Да.

– Спасибо, – говорю, – тетенька Афросинья, груздей вы мне насолили бочонок да капусты кочанной. Гости приедут: есть – будет, чем угостить.

– Чего еще… Вот валуев да белянок наготовлю, да рыжиков. Сейчас только засолила тебе, рыжиков-то, бочонок. А Каморова говорит: «Не надо рыжиков, не солю». А то муж-то ее, как рыжика увидит – пить вино зачинает. «Скажи, – говорит, – ему, что не уродились ныне. А то пьет». Вот оно что… Гриб такой – на вино зовет. И Феоктист тоже такой: как рыжик увидит – ну, давай стакан. А валуй, ну, тоже гриб… Никто не удержится. Уж кто не пьет – так выпьет. Солить надо крупной солью да анису-травы положить. Кто хошь выпьет, не удержится нипочем. А груздь, белый, опенок – ничто, не зовет на вино ничуть. Это постный гриб.

– Мастерица вы, тетушка Афросинья. Пироги тоже хороши. Руки у вас золотые.

– Ну, что… И то сказать, верно. Вот и ваши гости, тоже другой и то и это ест, не разбирает, а вот Юрь Сергеич с понятием, и любо глядеть. Тихо, скромно нальет рюмочку, положит грибок, поглядит, выпьет – ну и закусит. Видно, не зря; понимает. Такому барину и служить много приятности есть. Видать, что с понятием барин кушает. А то, ну… – И тетушка Афросинья поморщилась и сказала:

– Ну, что я, ничего… Подам сейчас вам пирог да куру холодную. Сейчас накрою. Дедушка хворосту принесет, затопит вашу печь, камин. Повеселее станет… Самовар согреет… – И Афросинья уходя, повернувшись в дверях, сказала: – А Леньку-то отправили, знать?..

– Да, в Москву послал с письмом да купить кое-что.

– Ну-ну, он смирный. Ничего не пьет. Только говорит про вас, что всё, говорит, у его в голове пустяки. Рыбу ловит, охота, деньги зря бросает…

– Да неужели?

– Вот, вот. И гости у его все такие… В голове у них тоже… всё пустое.

– Да неужели?..

– Вот, вот. Да Бог с ним. Он-то ничего – смирный.

– Смирный, – говорю, – только дурковат малость.

– Что делать…

И тетка Афросинья ушла.

Сторож Дедушка принес большую охапку хвороста для камина. С ним пришла собака моя Польтрон. Весь мокрый подбежав ко мне, Польтрон мокрые лапы положил мне на колени.

– Пошел, ты мокрый. Где ты шлялся? – говорю я.

Собака пойнтер ходила кругом, вертя хвостом.

– На реку бегает, – сказал Дедушка. – Болотная собака. Погода – непогода: ему все одно. Гоняет по воде за утками. Хоть бы что…

– А заяц-то где? – спросил я.

– Заяц у печки в дровах с бараном спит. Вот, заметь, дружно живут, но баран зайца боится. Кочерыжку дал – баран тоже кочерыжку любит. Погрызть кочерыжку охота. Куда тут… заяц не даст. Прямо по морде ему лапами бьет. Вот часто!.. Нипочем барану кочерыжку укусить не даст. Сам ест – боле ничего. Не велит – чисто хозяин. Баран его слушает. Меня бодает, зайца – нет… Боится. Ну вот что это?.. Ну, заяц озорной. Сапоги новые, а он их грызть норовит. «Э-э, – думаю, – постой». Взял за уши, и хворостиной его драть. «Вот тебе сапоги, вот тебе сапоги! Сапоги – восемь целковеньких. А ты что?!» Понял. Ничуть – больше. Наука нужна кажинному.

– А барана-то ты, Дедушка, не учил, не порол его?

– Порол, – ответил Дедушка. – Как же, не однова порол. Ничего. Без понятиев… Разума в баране ничуть нету. Хоть что. Возьмите, это что же такое? Иконы поднимают, водосвятие, Дарья и Прасковья, Григорьева дочь, икону большую несут, а он их с разбегу рогами сзади – раз!.. А они – чуприк – обе упали. Ну тут его Феоктист прямо поленом по лбу огрел. Убьет, думаю. Нет, хоть бы что. Не отучишь. Голова чисто камень. Да и то сказать: он себя опоганил. Его теперь и резать нельзя. Куда он?.. Ведь он змею съел. Все видели… Вот у елки поймал и съел. Вот что. А после этого кто его есть станет… Ну вот вы хоша, ежели котлеты из его… Хоша какой повар сготовит – станете есть.

– Нет, – говорю я, – невозможно.

– Ну вот ума в нем нет ничего. Баран и баран, сам себе портит.

В кухне залаяла собака.