То было давно… - Константин Алексеевич Коровин

– Герасим пришел, – говорит тетушка Афросинья, ставя на стол самовар. – Нитки живой нет, мокрехонек…

– Дай ему валенки, переодеться что.

– С ним еще лесничий с Шахи.

– Ну, вот я рад, – говорю, – приятели. Тетушка, достаньте в шкафу перцовочки.

Оба мои приятели входят. Герасим смеется:

– Эх, ну и погода. С утра вышел, думаю, достану глухаря, зайду к Лисеичу. Ну вот поди…

Лесничий высокого роста, Андрей Иванович, сказал, здороваясь:

– Давно я к вам собирался. Хотел звать к нам, приехать хотели. Списать пустыню нашу, говорили.

– Помню, – говорю. – До чего хорошо у вас там. Никуда бы и не уехал. Какой лес, речка. Кругом никого. Волки воют… Помню… Садитесь. Вот перцовка. Озябли, поди?

Рад я был друзьям.

– Тетенька Афросинья, позови Феоктиста. Чай чтоб приходил пить. У вас сапоги мокрые, – говорю лесничему, – переоденьтесь. Скидавайте скорей. Дедушка, – кричу, – тащи валенки, давай пальто!

Больше уж не будет таких вечеров никогда, да и мало где они есть.

– До чего хорошо у вас в лесу, – говорю я, – красота… Я бы никогда не уехал оттуда. Только бы картины писал.

– Да, – согласился лесничий, – верно, хорошо летом. Раздолье. Рядом речка, вода чистая, всё дно видно, песок. Рыба ходит. Встанешь, искупаешься, дом рядом. А лес какой, воздух, жизнь – воля…

– Рай, – говорю я.

– Да, вот одно только, что всё начеку надо быть. А к ночи пуще. Убьют – вот и рай.

– Да что вы? – удивился я, – кто же?

– Как – кто? Люди. Я ведь лесничий. Сторожу лес. Ну еще, думают, деньги есть. Да и бывают деньги, казенные. Вот оно в этом-то всё и дело. Как бы деньги отнять.

– Это верно, – сказал Герасим. – Вот, Лисеич, говорят и про тебя – богатый. А не воруют у тебя. Я раз пришел – никого нет. Летом было, все ушли. Смотрю – а у тебя в саду на террасе самовар, ложки серебряные. А в доме и одежа хорошая… и всё. И часы у тебя золотые, на руке кольцо дорогое. И вот ничего. Слыхал я – на станции говорили: его, говорят, не тронут. Всегда стакан поднесет. Полтину даст. Значит, его не трожь.

– Что ты, Герасим, я что-то не слыхал. Неужели здесь грабят? Не слыхал. И не думал. Действительно, живу я здесь в лесу тоже, глухое место. Деревня далеко. И ничего что-то.

– Да, все знают. Вот постой. Спросим Дедушку.

– Дед-сторож, белый как лунь, сидел в сторонке за столом, пил чай и слушал.

– Ну, сторож, скажи-ка: что, ходят к Лисеичу эдакие-то, что украсть или вроде?

– Как же, ходят. Ко мне приходят. Вот зимой больше. Всё вроде за лекарством. Ну вот им поднесешь, покормишь и двугривенный дашь; папиросы тоже… Да кто знает? Иной бродяга, конечно. Но ничего… Да вот и сейчас в сарае двое спят. А то и в беседке, бывает.

Я удивился:

– Что ты, Дедушка. А ты мне ничего и не говоришь.

– Да ведь почто… Это знамо дело: они тоже сторожат. Ведь вас нипочем не обидят. И неча… Велено, значит. Такой указ у них на вас: его не трожь. У нас в сарае-то пять пудов, почитай, судака сухого. Даем… Ну и для болести настойки: перцовка, полынная. Ну и болести! – сказал он, покачав головой. – Выпить охота – ну и говорят: «Вот живот болит, до ужасти», – говорят. Ну им подносишь стакан. «Хорошо?» – спросишь. «Лучше, – говорят, – ну, дай еще». Вот как…

Герасим, лесничий, Афросинья – все смеются.

– Чудно́, – говорю я, – а кто же в сарае-то спит?

– Да кто знает – прохожие. Они сами не знают, кто они, не помнят родства. Они ничего – тихие. Кто что, а наш заяц покажет: ночью начнет лапами стучать. Будит меня. Ну, значит, кто-то есть, ворог близко. Не то волк, а не то кто ходит. Ну я выйду с ружьем. Хоронит Бог.

– В первый раз слышу, – удивлялся я.

– Сбруя висит у нас хорошая в сарае, не заперта… Не берут, не воруют…

– Как не воруют! А сыр у меня в лукошке висел – украли.

– Да ведь это свои… парни деревенские. Девок угощали. Ну и морды им били… И-их ты: все синие стали. Боялись, что сыр-то украли – и приезжать не станет. А без его скучно. Ну и доход тоже, и лечить бросит. Тогды где выпьешь. Вот…

– Ну и леченье, – сказал Герасим и засмеялся.

– На леченье, – говорит Дедушка, – ровно четверть в день выходит. Я-то знаю. Я сам настой веду, справляю: перцовку, полынную, анис, мятная… Вот они там стоят, готовые. Я готовлю, – говорил Дедушка серьезно и деловито.

Приятели мои, посмотрев на меня, всё смеялись.

«Чудно́», – подумал я и сказал:

– Дураком я выхожу, вот что.

Смеются.

– Да нет, – сказал Герасим. – Чудно, это верно. Но заметь, Лисеич, не дают тебя в обиду Вот что. «Что делает, – про тебя говорят. – Чего-то списывает… красками. А то записывает». Ну и глядят… понять нельзя – что такое. А глядеть хорошо. То костер спишет, месяц глядит, ночь. То воду, то щук списал. Как живые. Антересно. Ну и говорят: «Пущай живет». Начальник станции сказал Казакову: он, говорит, жисть славит. Вот и поди. От его, говорит, вреда нет.

– Да, – сказал лесничий, – это совсем часть другая. А наше дело – совсем наоборот. Лес, лесничий. Не даю леса воровать. Кому надо – знаю. Бедность, не гляжу: бери. А вот другой – и не надо, норовит. Значит, я враг его выхожу. Я пугаю. Живу в стороне. Деревня далеко. Глухо. Собака хороша. Травили… Умная собака, не ест с отравой. Вот недавно. Гляжу – все трое ходят. Ночью стучат в окно: «Пусти ночевать». – «Не могу. Идите в деревню». Сам не сплю. Значит, чучело у меня, человеком одето вроде: рубаха, рожа – маска, волосы, картуз. Повесил его на двери у конюшни на веревку. Вроде как удавленник. Собаку в дом взял, а сам на чердак залез с ружьем. Гляжу: ночью лезут сзади через забор во двор, значит. Крадутся… В руках дубье… Увидали: висит удавленник. Остановились. А у меня веревочка в чучеле. Я дернул. Он рукой махнул. Вот они бежать, на забор… Я раз из ружья, другой. Холостым. Вот они бежать!.. Я другой стеганул дробью далеко, по ногам. Вреда нет. Вот что.

Только ночью не спим. По череде сторожим: жена, сестра, мать, я. А то сожгут. Ну теперь легче много. Придумала сестра. В Переяславле купил старую шинель, фуражку после покойного исправника ну и сделал чучело. Маску, фуражку надел.