Невероятная жизнь Фёдора Михайловича Достоевского. Всё ещё кровоточит - Паоло Нори

Его письма переполнены насущными заботами, за которыми проступают, словно в контражуре, образы его героев, настоящих и будущих.

И разве фраза «я-то один, а они все», знакомая нам по «Запискам из подполья», родилась не из наблюдений Достоевского о том, что Краевский и Некрасов, хоть они и «мужичье в литературе», тем не менее богатеют, а он вынужден сидеть на мели?

8.4. Сирота

В декабре 1859 года писатель возвращается в Петербург. Ему тридцать восемь, и выглядит он уже тем Достоевским, каким мы привыкли его видеть.

Одна моя подруга говорит, что Достоевский в старости похож на Джованотти[45]. Отчасти это верно: они действительно похожи, но Достоевскому не хватает жизнерадостности Джованотти, он напоминает Джованотти, у которого плохо идут дела и который прекрасно это понимает. Такой Джованотти-сирота, осознающий свое сиротство.

Достоевский и вправду сирота.

Когда в феврале 1837 года умерла его мать, ему было пятнадцать лет. А в июне 1839-го, когда ему было семнадцать, не стало отца.

Уже больше двадцати лет Достоевский сирота, но только теперь, после суда и лишения всех чинов, после десяти лет ссылки, четыре из которых он провел на каторге, после тех хвалебных од, которые вышли из-под его пера, он и внешне становится похож на сироту.

И если сирота в пятнадцать лет – это страшно и неправильно, то во взрослом сироте есть что-то нелепое, вызывающее насмешку.

Знаю это по своему опыту.

8.5. 11 сентября

Для меня 11 сентября – это не 11 сентября 2001 года, день террористической атаки на башни-близнецы, а 11 сентября 1999 года, когда умер мой отец.

В учебниках истории никогда не напишут о смерти Ренцо Нори.

Мне было тридцать шесть, а не пятнадцать, как Достоевскому, я осиротел уже взрослым и в своем горе выглядел нелепо. На самом деле все началось еще раньше, зимой 1998 года, в одном из южных районов Пармы, в доме на виа Кадути ди Монтелунго, неподалеку от виа Мартири ди Чефалония, виа Кадути э Дисперси ин Руссиа, Ларго Кадути Эджео и виа Анна Франк – в квартале с довольно забавной топонимикой[46], где прошла моя юность. Однажды среди дня у меня зазвонил телефон – старый серый дисковый телефон, стационарный аппарат времен моей юности, стоявший на деревянной полке (такие полки часто вешали в прихожих), я снял трубку, это была мама, мы поговорили о каких-то ничего не значащих вещах, о чем – я даже не вспомню, и, когда я уже собирался прощаться, она сказала: «Подожди, папе сделали рентген, у него рак легких. Он ничего не знает. Мне сказал врач, просил папе не говорить. И еще врач сказал, что случай неоперабельный».

В детстве я любил читать комиксы про Астерикса, непоколебимого галла, жившего, как известно, в деревне среди таких же непоколебимых галлов, которые боялись только одного: что небо упадет им на головы.

И вот в тот зимний день 1998 года небо упало мне на голову, мой мир рухнул.

Я положил трубку, сполз на пол, прислонясь спиной к белой стене нашей прихожей на виа Кадути ди Монтелунго, и зарыдал как ребенок.

Если рухнул мир, что еще остается делать? Только рыдать как ребенок.

8.6. 16 сентября

За два года до этого, 16 сентября 1996 года, в день смерти бабушки Кармелы, я начал писать.

Мой первый роман, вышедший в марте 1999 года, начинался с фразы: «Мою бабушку Кармелу звали Кармела».

Эмилианский реализм.

8.7. Сироты

До какого возраста человек считается сиротой?

Мне всегда казалось, что, если человеку уже за сорок и он оплакивают свое сиротство, это выглядит смешно и нелепо.

Сейчас мне пятьдесят семь, на дворе 2020 год, и, пока я писал эту книгу, у меня умерла мама.

8.8. 21 сентября

21 сентября 2020 года я был у себя дома, в Казалеккьо-ди-Рено. Мне позвонил Джулио, мой брат, и сказал: «Мамы больше нет».

Она болела.

Я об этом знал.

Я об этом знал.

Она болела.

Я об этом знал.

Я все понимал еще до того, как она заболела, мы все это понимаем (как сказал однажды Бродский Довлатову: «Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?»), но, даже если мы все это знаем, даже если я, давно уже не ребенок, в свои пятьдесят семь обо всем знал, я все равно не верил: не понимал до конца.

8.9. Сегодня

Среди главных черт своего характера, как уже было сказано выше, помимо духа противоречия, я бы отметил лень.

Например, позавчера, 17 октября, я использовал последний пакет для раздельного сбора пластика, а вчера отправился в муниципалитет за новой упаковкой и потом весь день чувствовал себя молодцом.

Вот в чем прелесть лени: преодолевая ее, вы получаете такое удовольствие, какого люди деятельные не могут себе даже представить.

Вспоминая маму, могу сказать, что всегда с радостью звонил ей. Просто прислушивался к внутреннему голосу, говорившему: «Позвони маме», – и звонил не откладывая. С 21 сентября прошел уже почти месяц, и все это время каждый день мелькала мысль: «Надо позвонить маме». Но звонить было некому.

Ее телефон все так же записан у меня в «Контактах».

«Мама». И номер ее мобильного.

«Мама Базиликанова». И номер городского телефона.

Когда мы вели себя с ней нелучшим образом, мама говорила нам, помолчав: «Вот спохватитесь, а меня уже не будет».

Она была права.

Мы спохватились.

8.10. В том объеме

Есть люди, которые охотно рассказывают о смерти кого-то из родителей.

Это не про нас с братьями.

Мы никому ни о чем не рассказывали.

Похороны прошли в кругу близких.

Вы можете спросить, зачем я тогда об этом пишу? Да, можно было обойтись и без этого, и параллель (несколько натянутая) с сиротством Достоевского тут тоже ни при чем. Просто для меня это единственная возможность проговорить некоторые вещи ровно в том объеме, в каком о них можно говорить.

В романе о Достоевском, на мой взгляд, место найдется всему, даже тем вещам, о которых я вообще не могу говорить, например о смерти матери.

8.11. Казалеккьо-ди-Рено

Анна Ахматова в одном из стихотворений называет жизнь «страшной и удивительной»[47], а у Велимира Хлебникова есть такие строки:

Закон качелей велит

Иметь обувь то широкую, то узкую.

Времени то ночью,