Эмигрантские тетради: Исход - Федор Васильевич Челноков

Председатель Общества генерал Живанович чрезвычайно интересный человек. Он высокого роста с высокой и широкой грудью, округлым животиком всегда великолепно одет в статское платье. Голова у него круглая, черные волосы острижены коротким бобриком, лицо круглое, лоб невысокий, но широкий, глаза карие, необыкновенно решительные, усы черные, холеные. Кулак у него небольшой, но твердый, как железо. Разговаривая с Михаилом Васильевичем, он говорил на отчаянном французском языке и высказывался в том смысле, что России не обойтись без царя, положение которого может укрепиться лишь благодаря великой милости, которую ему придется явить при воцарении, что, вероятно, ему придется прибегнуть к тому способу, к которому прибегал генерал во время последней войны с Турцией. «Нужно занять какой-нибудь город, знаешь, что тюрьмы там переполнены всякой сволочью, да и в городе ее много, а милость явить необходимо. Ну, вы понимаете, у меня комитаджи[50], я мигну им глазом, они отлично знали, что это значит, я несколько задержусь, а потом въезжаю в город и объявляю помилование всем, все очень довольны, но тех, кого помилование касается, уж нет, комитаджи хорошо знали, что значит, когда я мигну глазом. Ну, ту сон контант[51], тюрьмы пусты, выпускать некого, в городе мерзавцев убавилось, все уж похоронены». Таков был председатель Общества, причем он производил впечатление милейшего и добрейшего человека.

Что касается Общества Славянской взаимности, то официально оно открылось и нужно было приступать к деятельности с информацией сербского общества по части того, что творилось в России и в каком зверстве проявляли себя большевики. Тем больше это было нужно, что и в самой Сербии после только что окончившейся войны было не все благополучно. Никто не хотел работать. Хотя в старой Сербии фабрик и очень мало, но в Белграде рабочее население все-таки было: на железной дороге, трамвае, водопроводе, на пароходах, фабричках и всякого рода промышленности. Во вновь присоединенных землях, отнятых у Австрии, полагаю, количество рабочих должно было быть довольно значительным, почему спокойное отношение сербов к большевизму казалось нам не совсем правильным. Нам же приходилось наблюдать, что рабочие руки дорожали каждый день, сапожники отказывались чинить буржуям сапоги, предлагая покупать новые. Портные плакались, что с мастеровыми чистая беда, их требование за работу ни с чем не сообразны, а требовать от них хорошей работы нет возможности. На треть разрушенный город совершенно не ремонтировался за отсутствием рабочих.

Таким образом, нельзя было отрицать, что почва для большевизма существует и нужно было вовремя внести свет, чтобы люди увидали, к какому ужасу приводит такое разложение, которое, очевидно, стало пускать корни и здесь. Конечно, против забастовки правительство приняло свои меры и по-свойски пустило бы их в дело, так что все остались бы довольны (по выражению генерала Живановича). Но для чего было бы доводить до таких крайностей? Большевики действуют пропагандой – нужно противодействовать им тем же, но для этого требуются громадные средства, которых у нас не было, а потому положение нашего Сенатора было чрезвычайно трудно. Однако он не терял духа и, благодаря своей несравненной настойчивости, добивался хороших результатов. Ему ежедневно стали доставлять вырезки из всевозможных газет местных и иностранных. Весь этот материал он просматривал и извлекал из него что было пригодно для нашего дела, и на другой день эти сведение попадали в сербском переводе в местные газеты.

У Сенатора образовалось, таким образом, небольшое пресс-бюро, и за четыре месяца, что я прожил в Белграде, ему удалось поместить до 1200 сообщений. Это бюро обходилось Обществу недорого, в месяц в 1000 динаров. Кроме того, распространялись в книжках отчеты заседаний Общества, но это было нам не по средствам: было выпущено всего три выпуска с сообщением о зверствах большевиков, об украинском вопросе и к моему отъезду готовился выпуск о деятельности Общества, где помещались речи русских и сербских ораторов в разных заседаниях Общества. Средств у нас не было, один украинский вопрос обошелся в 15 000 крон. Делалось это уж за счет Бобринского. Денег у него было тоже с полмиллиона рублей, привезенных из Одессы, не знаю, от какого Общества, но цели наши совпадали, и он субсидировал Общество с охотой.

Что же касается князя Урусова, приехавшего из Добровольческой армии с такими же деньгами, то он со своей делегацией, состоявшей из восьми человек, в том числе Родичев, Урсати, Валуев и другие, оставшиеся в Праге, кажется решили проесть эти деньги, положив себе в виде суточных по 100 французских франков, что по курсу составляло 1500 руб., а на всю компанию 12 000 руб. в день. А результатов от их деятельности не было никаких, кроме того, что Урусов в Праге наделал массу бестактностей и был принужден ее покинуть, оставив там Ефимовского, Молова, Варгуна и еще кого-то исправлять свои глупости.

Наше же дело, за отсутствием денег, хоть и хорошо началось, но не могло свободно развиваться. Однако отдел пропаганды с Сенатором во главе, не унывал, собирая по воскресеньям в помещении Академии наук собрание для выслушания докладов, читанных на злободневные темы Бобринским, Родичевым, Башмаковым и другими. Собрание эти заинтересовали публику, и количество посетителей возрастало с каждым разом, доходя до 100, 150 человек. Сенатор председательствовал как маленький гном – был очень доволен.

Однако этого ему было мало, ему хотелось ввести русских в сербское общество, которое живет очень закрыто. В домашней жизни у сербов женщина считается лишь матерью детей и всю жизнь занимается только хозяйством, и в обществе она почти не появляется, не выходя из узких домашних рамок. Сенатор, будучи в хороших отношениях с митрополитом Черногорским, навел его на мысль устроить у себя раут, на который приглашалось все выдающееся общество Белграда и русские – по рекомендации Сенатора. Этот раут назначался в самый день моего отъезда, почему не знаю, что из этого вышло. Михаил Васильевич мой ворчал: «Беда с этим Сенатором, гоняет нас каждое воскресенье шут знает куда и по каким мостовым», а Академия была от нас далеко и ходить ему туда было трудно. Но, не желая огорчать Сенатора, он ходил, и лишь однажды пропустил одно заседание, за что был принужден выслушать от Сенатора целую нотацию, но я заступился за Михаила Васильевича: напугал Смольянинова тем, что Михаил Васильевич натрудил свою больную ногу и тогда ему придется лечь в кровать на целый месяц, а ухаживать за ним придется мне. Сенатор наш смутился и, поджав хвостик своей визитки, потихоньку из комнаты скрылся, а на другой день даже извинялся, а Михаил Васильевич продолжал ворчать: «Выдумал теперь еще митрополита! И среди недели таскайся шут знает к кому, и все для удовольствия Сенатора». А он и действительно [мог] устроить