Приручи ветер - Андрей Урбанович

Чем дальше, тем короче становились фразы, и вот настал момент, когда разобрать в его слёзном рассказе что-либо внятное, стало просто невозможно.

– На, пей, – сказал Дранков, протягивая Курпатову стакан с водой. – Что же дальше, Ванечка? Где же всё это? – в его голосе чувствовалась издёвка.

– На обратном пути, в поезде… Честное слово, я только на минутку отлучился, за пирожками… Вернулся, а сумки нет.

– Плут ты, Ванечка, – вкрадчиво произнёс Александр Осипович. – Это называется: «Слуга двух господ». Читал такую пьеску?

– Читал, – смахивая слёзы, ответил Курпатов. – А к чему вы это?

– А к тому, любезный Ваня, что есть у меня достоверные сведения, что ты встречался с людьми господина Ханжонкова. И сдаётся мне, что ты продал им эту хронику, а заодно и меня со всеми потрохами.

Слёзы на лице молодого человека мгновенно высохли, он соскочил и, задыхаясь, воскликнул:

– Как вы можете!.. Меня!.. Да я…

– Честный, принципиальный человек? Ну? Договаривай.

– Да у меня даже мысли такой не было! У меня приятель у Ханжонкова служит…

– Не лги. Имей мужество сознаться! Продал плёнку? – заорал Дранков. – Я же знаю, Ханжонков задумал продолжение фильма о Романовых. Ты и сам, наверно, это слышал?

Курпатов отчаянно замотал головой.

– Опять ложь, Ванечка! Скажи ещё, никогда не видел фильм «Воцарение дома Романовых»?

– Фильм видел, – шмыгая носом, сознался молодой человек.

– И ты в курсе, что Ханжонков решил снять «Закат династии Романовых»?

– Богом клянусь, нет. И плёнку у меня украли. Не продавал я её, проклятую. Никому не продавал!

– Ну ладно, положим, не продавал. А как же так получилось, Ванечка, что плёнку с семьёй Романовых украли, а вот этот дикарский плясун почему-то остался?

– Эта коробка в другой сумке лежала.

– А кто тебе позволил тратить плёнку на… я даже слов не могу подобрать! На это чучело с бубном? – снова сорвался на крик Дранков.

– Я не хотел, честное слово, не хотел. Это на обратном пути было. У меня плёнка свободная осталось. А он подошёл ко мне, шаман этот, и говорит, мол, надо… Потому что, – говорит он, – один человек должен увидеть обряд. Говорит, не сейчас, а позже увидит этот другой человек, и станет хорошо, а не увидит, плохо будет…

– Плохо будет, – гробовым голосом пообещал Дранков. – Очень тебе будет плохо.

– Он сказал: «Будущее твоё знаю, уплывёшь ты далёко за океан и там дело своё найдёшь, станешь богатым и даже хозяину своему (то есть вам) поможешь. Сказал, что и вы тоже – за океан… А мне наказал: прямо сейчас собирайся, потом туда много народу захочет, полные корабли пойдут.

– Всё! Хватит! Плыви, Курпатов, за свой океан. И побыстрее. У меня ты больше не служишь, – последнюю фразу Александр Осипович произнёс на удивление спокойно.

Курпатов, шатаясь, открыл дверь и, взглянув на барышню, понял, что она всё отлично слышала. А ещё само собой вспомнилось её имя – Изольда Карловна – так её звали, но теперь это утратило всякие перспективы. Хотелось бежать как можно дальше, хоть за океан…

Я открыл конверт и вытащил оттуда обрывок киноленты – три тусклых кадра. Подняв их на уровень свечи, разглядел маленькую фигурку на фоне пустыря. И больше ничего. Но я точно знал, там должен быть шаман – тот самый, что нашёл своё пристанище недалеко от острова на берегу Енисея.

– Когда я был в Москве, нам демонстрировали фрагменты старой хроники. Лента с шаманом рвалась, киномеханик её склеивал, причём, не единожды. Я поднялся к нему будку и в мусорной корзине нашёл этот фрагмент, – рассказывал дед.

– А кто такой этот грозный Дранков? – спросил я.

– Кинорежиссёр, знаменитый в своё время. Снял множество фильмов. А потом действительно, отплыл за океан, где и прожил остаток жизни, – объяснил отец.

– Вот что удивительно, твой дар способен точно передавать имена и фамилии, жизненные ситуации, – сказал дед. – Поверь, много чего мне довелось видеть, но такой как ты болтун, и правда, находка для… – он замялся, и отец подсказал:

– Для спецслужб.

Папа хотел ещё что-то сказать, но в это мгновение в дверь кто-то настойчиво постучал, и дед поспешил открыть её. На пороге показалась мокрая с ног до головы пожилая женщина в резиновых сапогах и плаще. Увидев, что хозяин не один, она смутилась, что-то пробормотала себе под нос, а затем уже довольно внятно сообщила:

– Денёчек добрый, Андрей Викторович. Я знаю, у вас гости… Простите великодушно, но у нас опять та же напасть. Без вас не справимся. Думали, обойдётся, да видно, никак…

– Собираться что ли? – спросил дед.

– Очень будем благодарны, – промолвили она.

– Вы же промокли вся, Авдотья Николаевна, – сказал дед. – Может, чайку выпьете.

– Я бы с удовольствием, только никак нельзя. Нам бы побыстрее.

– Побыстрее, так побыстрее, – сказал дед. – Вы знакомьтесь, это сын мой Виктор, а это внук Сергей. А это Авдотья Николаевна, рядом в селе живёт.

– Дед, я с тобой, можно? – спросил я.

– Это ты у отца спрашивай.

Я вопросительно взглянул на папу, тот согласно кивнул. Через пять минут моторка уже несла нас по течению. Меня упрятали под брезентовое полотно, однако это не спасало от влаги и мелкой пыльцы, стремительно наполняющей мою одежду и днище лодки.

– Ну, рассказывайте, Авдотья Николаевна, – произнёс дед.

– Да вы и сами, верно, догадались… Кум к нему приехал. И не выдержал Феденька. Выпил-то всего одну рюмку. Там и пятидесяти грамм не было. А потом началось, – говорила женщина.

– У вас что, ушей не было, когда я вам объяснял?! – взревел дед.

– Уговорили его. Ну что, мол, от одной рюмки будет. Здоровяк такой, что ему сделается.

– Я, по-вашему, шутил что ли? Говорил же, три года к спиртному не прикасаться!

– Думали, обойдётся.

– Ничего вы не думали, – дед махнул рукой.

У деревянной пристани ждал мотоцикл с люлькой. Мы перепрыгнули в него и понеслись по растекающейся просёлочной дороге, а затем по деревенской улице. Женщина весьма умело управляла мотоциклом, облетая лужи и кочки. Она сбросила скорость у большого дома с палисадником и, развернувшись, въехала в распахнутые ворота.

В центре двора прямо на земле лежал здоровенный детина, голый по пояс и связанный по рукам и ногам бельевой верёвкой. Капли дождя барабанили по его голому торсу, вокруг тела образовалась небольшая лужа, и потоки мутной воды текли вдоль его мощного торса. Рядом под крышей стояли два мужика и мальчик- подросток. Лица их выражали крайнюю степень растерянности.

– Что же вы это, – дед добавил бранное слово, – так его бросили?!

– Он знаете что учудил?.. – заголосил один из присутствующих со свежим фингалом под левым глазом.

– Ты его напоил? – грозно спросил дед.

– Да разве это напоил? Рюмочку одну…

– Так вот тебе моё слово: год пить не сможешь! Рвать будет от одной капли спиртного! От запаха воротить будет!

Мужик с синяком тотчас склонился в три погибели и исполнил дедовское проклятие у всех на глазах, не успев сделать и шага в сторону.

– Что же ты, Фёдор, тудыть тебя, обещался ведь три года после лечения капли в рот не брать? – с укором сказал дед.

Детина заёрзал в луже, приподнялся, сел и, словно ниточку, разорвав верёвку, перетягивающую его тело, басом произнёс:

– А-а-а… Это ты, – потом посмотрел в мою сторону и добавил, – Ничего, укатает тебя хромой Пётр. Ох, укатает.

– Что глаза выпучили?! – гаркнул дед на ошалевшую публику. – А ну быстро отсюда. И мальчонку моего заберите!

Авдотья Николаевна бережно взяла меня за плечи и повела в дом. Остальные, редко оглядываясь, двинулись за нами. Последняя картинка, представшая моему взору – дед положил руку на темя Фёдора и запел на неизвестном языке. Голос у него оказался густой и сильный.

– Ты не волнуйся, Серёжа. Твой дедушка быстро с ним справится, – приговаривала Авдотья Николаевна, усаживая меня за стол. – Хочешь компота? Нет? Тогда давай я тебе чай налью – на брусничном листе. Всё хорошо будет. Андрей Викторович – золотой человек. Вот и чай. И шаньгу бери – свежая черёмуховая. Видишь, как плохо знающих