Приручи ветер - Андрей Урбанович

Женщина от волнения перескакивала с одной темы на другую, выставляя передо мной всё новые баночки, блюдечка и чашечки с угощениями.

За окном, неслышно переговариваясь между собой, мрачно курили мужики. Очень скоро рядом с ними появился дед. Уставший осунувшийся, он сел на предложенный ему стул и что-то сказал, те в ответ закивали и стремительно зашагали в сторону двора. Через минуту они появились с Фёдором, которого вели, скорее даже волокли под руки. Он безвольно мотал мокрой кучерявой головой и дал уложить себя на кровать.

– Вот и всё, Серёженька, – сказал дед. – Собирайся.

– Может, отдохнёте, Андрей Викторович. Перекусите чего-нибудь? – захлопотала Авдотья.

– Спасибо, хозяюшка. Сын меня ждёт. Так что поедем мы.

– Тогда я вам хоть гостинцев в дорогу соберу.

Дождь по-прежнему продолжал свои танцы. Мы попрощались с женщиной, сошли на берег и только тогда я спросил:

– Хромой Пётр и Пётр Вениаминович – это ведь один и тот же человек?

Дед кивнул.

– Откуда этот Фёдор знает про Петра Вениаминовича, ведь вряд ли они встречались?

– Фёдор не знает. Знает тот, кто в нём. Это сложно сразу объяснить…

– А что значат его слова?

– Этого я ещё не знаю, но сегодня я расскажу тебе, о моём старинном приятеле. О Петре… Обязательно расскажу, – пообещал он.

Глава двадцать вторая. Рассказ деда

Где-то гремел гром, мелькали отсветы молний. Дождь шёл то сильнее, то утихая, то начинаясь вновь. А в доме горели свечи и потрескивали в печи поленья. Дед сидел укутанный в одеяло, его морозило, хотя в комнате было жарко. Вообще после той поездки он как-то разом постарел, осунулся. Но улыбка всё так же освещала его лицо.

– Итак, начинаю свою повесть. История длинная. Серёженька, если будет скучно, не мучайся, иди спать, я не обижусь.

Он замолчал, отхлебнул из кружки чай, настоянный на травах, и продолжил свой рассказ:

– Было это в пятьдесят втором году. Я к тому времени числился научным сотрудником по ненаучной дисциплине под названием «Атеизм». И меня, как бывшего героя войны, человека, проверенного в боях, направляют консультантом в некую лабораторию. Без объяснений: мол, разберёшься на месте.

В то время, я относился с невероятным энтузиазмом ко всякому заданию. Поехал тут же, не откладывая. Не стану вдаваться в детали, где находился этот центр, может там и по сей день есть какая-нибудь «секретка». Решил, что покажут мне очередную находку – древний фолиант или каменную скрижаль, я в меру своих познаний и талантов, её расшифрую.

Однако едва я прибыл на «закрытый объект», как меня взяли в оборот. Нигде ещё не изучали мой паспорт так тщательно, как там. Мне задали несусветное количество вопросов, все мои ответы фиксировались письменно. Затем я подписал бумагу о неразглашении ввиду «крайней секретности» того, что мне предстоит увидеть, и только после этого допустили внутрь «объекта».

Навстречу мне вышел улыбающийся мужичок с аккуратной бородкой в строгом костюме. Так произошло моё знакомство с Петром Вениаминовичем.

– Как я понял, формальности улажены, – сказал он. – Не сердитесь, ради Бога, у нас всех так мучают. Поединок науки и бюрократии всегда заканчивается в пользу бюрократии.

Потом последовало рукопожатие и ни к чему не обязывающая болтовня. Он показался мне весьма симпатичным субъектом, эдакий лёгкий, с чувством юмора человек, сыплющий афоризмами и цитатами – одним словом, он мне понравился.

– Вообще-то я боялся, что пришлют какого-нибудь старикашку с трясущейся головой, закостеневшего в ископаемое мезозойской эпохи. А вы ещё очень ничего. Кстати, давайте перейдём на «ты». Так будет и проще, и время сэкономим, – предложил Пётр Вениаминович. – Чувствую, мы сработаемся.

– Сработаемся, – согласился я, хотя совершенно не представлял, в чём должна заключаться моя работа. И лихо предложил:

– Ну, показывайте свои древности.

– Древности? – удивился он. – С чего ты взял, что я буду угощать тебя археологией? Верно, ты решил, если нужен консультант по религиозной символике, то и разбирать придётся нечто покрытое мхом времени? Нет, Андрей, всё куда сложнее. Идём.

Он повёл меня по бесконечным коридорам к лифту, что открывался специальным шифром. Лифт доставил нас на крышу здания, и вот там я увидел ЭТО. Чтобы вам стало понятно, как выглядело данное устройство, попробуйте представить десятки локаторов или, как это говорят, телескопических антенн, из которых построен спиралевидный трёхэтажный терем. Стены и крыша у него выгнуты вовнутрь, и напоминает это здание этакий штопор.

– Вот оно, чудо нашей эры! – восхитился Пётр, словно сам впервые увидел это строение. – Отражатель времени и дверь в непознанное…

– Мистификация? – будучи просто потрясен этим футуристическим строением, я не мог поверить, что это служит интересам науки.

– Помилуй, ничего потустороннего. Какова цель науки? Познание. Так что, не будем стоять на пороге познания. Добро пожаловать в наш шалаш, – он открыл дверь и пригласил меня следовать за ним.

Внутри этого странного сооружения находился дежурный сотрудник – молодой человек, чуть старше двадцати. Он строчил что-то в тетрадке левой рукой. Не отрывая взгляда от листа, подал мне руку:

– Дмитрий.

– Андрей, – сказал я, невольно бросая взгляд на его писанину. Там вместо букв, были какие-то значки, пентаграммы и геометрические фигуры.

– Дима, ты опять без меня влез, – пожурил его Пётр. – Я ведь и отлучить могу.

– Всего пять минут, а это, как вы знаете ненаказуемо, и наконец-то, оторвавшись от тетради, взглянул на меня. А вы говорили, приедет старичок с очками на носу. Так что пари вы проиграли. Коньячок с вас!

– Сочтёмся, Дима.

– А вы ничего не перепутали? – спросил я, оглядываясь по сторонам. – Всё-таки моя специализация атеизм, а не физика.

– Не волнуйся, именно это нам и нужно, – ответил Пётр Вениаминович. – Сейчас всё поймёшь. Давай для начала познакомься поближе с нашей чудо-техникой. Словами это не объяснить…

Меня ввели в зеркальную комнату, уложили на широкую кушетку, подключили провода, датчики и оставили там одного. Прямо под ухом раздался металлический скрежет, что-то щелкнуло, кушетка качнулась, ослепительно вспыхнул свет. Не прошло и минуты, как по зеркальной поверхности стен поплыли мутные очертания – рисунки, знаки, пентаграммы – такие, как в тетради Дмитрия. Поначалу они выглядели тускло и текли подобно реке, сменяя друг друга, так быстро, что невозможно было их классифицировать. Но вот течение их замедлилось, и я стал различать отдельные изображения. Пытаясь разобраться, откуда идёт трансляция, я стал вертеть головой, но ничего не обнаружил. А знаки всё плыли и плыли – то шумерские, то тибетские, то вообще непонятно какие.

Вновь раздался металлический скрип, дверь отворилась, и вошёл Пётр.

– Ну-с, что скажешь? – спросил он.

– Надеюсь, вы ведёте запись этого калейдоскопа? – поинтересовался я.

– Сие невозможно. Всё, что ты видел, происходило исключительно в твоей голове, – сказал он.

– Галлюцинация… – разочарованно протянул я, снимая с себя присоски датчиков.

– И да и нет, – улыбнулся Пётр.

– Эх, надо было хоть зарисовать… Я же и десятой части не запомнил, – досадовал я.

– Этого добра будет предостаточно. Вон Дмитрий ни одну тетрадку исписал, а толку? Давай-ка, Андрей, я тебя покормлю. Ты ведь с дороги, а мы сходу запихнули тебя в наше «прокрустово ложе». А заодно и переговорим.

Через полчаса мы уже сидели в гостиничном номере, который был снят для меня, и пили коньяк. Наш разговор потёк непринуждённо и просто, словно знали мы друг друга давно. И вот что мне стало ясно из его рассказа. В юности он был яростным последователем Бехтерева, того самого, что основал Институт мозга. Перед самой войной прошла очередная чистка в рядах учёных, и загремел наш Петенька, как вредный элемент в Норильский лагерь. И вот там-то приключилась встреча, да такая, что в корне изменила всю его жизнь.

С Николаем Александровичем Козыревым они