Играть... в тебя - Мария Зайцева

Сава явно не ожидает от меня такого нахальства, потому пропускает и первый удар, и второй.

Третий, правда, уже не получается, он ловит меня за запястье, сжимает. Не больно, но крепко.

Дергаюсь изо всех сил, но добиваюсь лишь того, что меня уже перехватывают за оба запястья.

— Не трогай меня! — шиплю, извиваясь, словно кошка, — я даже разговаривать с тобой больше не хочу!

— Вот как? — взгляд у Савы дурной и жесткий. Жестокий. А в глубине зрачков… Не хочу знать! Не хочу! Он притягивает меня еще ближе, шепчет в лицо, — а раньше тебе все нравилось. И как разговаривал. И как трогал.

— Это было до того, как я узнала, что все… игра, — выдыхаю я, отворачиваясь от его губ. Если поцелует, ударю между ног. Или заору… Или…

— Ты меня слушать совсем не хочешь? — рычит он с досадой, понимая, что я сопротивляюсь всерьез, не пытаюсь кокетничать, — вот так легко все, да?

— У тебя еще легче!

— А знаешь… — он дышит тяжело, с хрипом, а затем отпускает меня. По инерции валюсь обратно на подоконник, Сава возвышается надо мной. И глаза у него — ледяные. И слова его — осколками в сердце.

— Знаешь, — говорит он холодно, — и похуй. Значит, все твои слова про любовь были херней. Игрой. А в реале ты от меня отказалась сразу же. Даже не задумалась.

Как все ловко… Перевернул!

Я смотрю на него, такого ослепительного, яркого, невероятно красивого. И невероятно жестокого. И думаю лишь о том, какая я дура.

Полетела, как бабочка на свет, и чуть в огне до пепла не сгорела.

Больше не хочу, спасибо.

Я не говорю ему ничего. Просто в голове ничего нет. А еще понимаю, что слова мы все уже исчерпали. И друг друга точно не услышим.

— Так вот, Птичка, — теперь в его голосе откровенная насмешка, и прозвище мое — тоже насмешка, — ты права. Это была игра. И я наигрался. Пока что.

После он разворачивается, засовывает руки в карманы и уходит.

Не оглянувшись.

Высокий, широкоплечий, жесткий.

Жестокий.

Оставив меня, уже не бабочку даже, а лишь глупую обгоревшую пылинку, сидеть на подоконнике.

И умирать в этом огромном холодном мире.

Огонь — он такой. Сначала тепло от него, а потом больно.

Но я вывезу.

Деваться-то все равно некуда.

31. Сава. Яркая жизнь в ядовитых красках

— Сава-а-а-а… Хочу тебя, не могу прямо… Теку, чувствуешь?

Вырываю ладонь из липких лап очередной девки, ни лица которой, ни, тем более, имени, в башке не откладывается, хватаюсь за мундштук кальяна, затягиваюсь, откидываясь головой на широченную спинку дивана.

И смотрю перед собой, в разноцветье огней.

Яркое.

Праздничное.

Ядовитое.

— Ну, Сава-а-а… — обиженно ластится ко мне девка, — ну ты чего? Хочешь… Хочешь, прямо здесь отсосу?

Ее жаркий шепот окончательно глушит рецепторы, тошнота только остается.

— Вон, ему пососи, — отталкиваю от себя приставалу прямиком в лапы Богдаше, молчаливо дымящему напротив и философски щурящемуся на танцпол.

В его темных глазах — тоже огни. Ядовитые, блядь.

Один яд вокруг меня.

Во мне.

Девка, чуть дернув плечиком, все же с готовностью поворачивается к Богдахе. Откуда она вообще тут нарисовалась, такая проблядь? Место, вроде, серьезное, всяких шмар не пускают…

И имя мое знает.

Хотя, меня половина города знает. Лично. А те, кто не лично, значит, заочно. Этого вполне хватает, чтоб пустить слухи. Всякие. Которые, если быть совсем уж честным, не всегда слухи, но как-то раньше меня это не парило.

Раньше.

А теперь…

А теперь поздно, Сава. Жри, не обляпайся.

Я и не обляпываюсь.

Жру.

Полной ложкой.

Наверно, скоро сдохну от обжорства. Интересно, если я сдохну, она будет вспоминать? И как?

Как мудака, поигравшего с ней?

Или как своего первого мудака? Он же, по ебанному бабскому закону, обязательно должен быть мудаком, да?

Вяло усмехаясь, наблюдаю, как Богдаха, скривившись, отправляет шлюху прочь из ВИП-а. Я и не сомневался. Он — тот еще брезгливый мудак. Хотя, после Викуси, не должен бы быть таким переборчивым…

— Домой? — встречает мой взгляд мой телохранитель, помощник, а с некоторых пор еще и приятель, похоже.

— Нахуй.

— Тогда надо охрану предупредить, чтоб к нам никого не пускали. Из девок.

— Ага…

— Но вообще, довыебываешься, Сава, — говорит Богдаха, усмехаясь.

— В смысле?

— В том, что это — девка из твоей группы была. И теперь разнесет по универу, что ты — импотент. Вся с таким трудом собранная репутация улетит к ебеням.

— Похуй…

— До девочки твоей дойдет…

— Она в курсе, что это хуйня.

— Ну… Ты же у нас, типа, не страдаешь? А тут эта дура расскажет, что ты сначала ее подругу выкинул, потом ее… Твоя девочка — не дура, наивняшка, но не дура… Все поймет.

— Это ты, блядь, каким глазом рассмотрел ее, а? — меня неожиданно кидает в дикую ревнивую ярость, сам не замечаю, как срываюсь с места и наваливаюсь на удивленного этим выбрыком Богдаху, стискиваю его шею, — откуда ты?..

— Да бля-а-а-а… — хрипит Богдан, ловко скидывая меня с себя и заваливая мордой в диван. Берет на болевой, и это мгновенно просветляет забитую всякой хуйней голову. — Уймись, придурок! — рычит Богдан, — совсем мозги уехали!

— Все! — я не дергаюсь, болевой грамотный, чуть пережмет, кость треснет, — все, блядь!

Он тут же выпускает меня, валится на свое место, тянет руку к трубке кальяна.

А я, ловя сорванное дыхание, падаю обратно на свое.

— Вот вы, Симоновы, ебнутые все же, — вздыхает Богдаха, выпуская ароматный дым вверх, — что ты, что брат твой. Да и папаша ваш далеко не ушел.

— Ты о своих работодателях говоришь, вообще-то, — ворчу я, потирая руку, — придурок.

— Да похуй, — вообще не впечатляется этот урод, — правда же.

— Правда, — вынужден признать я.

— Хотя вот ты, Сава, самый придурковатый из всех, честно тебе скажу, — походу, Богдаху пробивает на разговоры. А мне настолько лень, потому что приступ ярости сменяется полной апатией, и ни руки не шевелятся, ни ноги, что я даже не думаю его прерывать. Пусть болтает. В конце концов, он за эти дни столько раз мой пьяный бред слушал. Могу и я его послушать.

— Какого хрена ты творишь, я вообще не понял, — продолжает тот, — думаешь, будешь на ее глазах всех шмар универа тискать, она впечатлится и прибежит?

— Не прибежит, — говорю я. — И похуй.

— Дебил, — вздыхает Богдан, — было бы похуй, ты бы такого не творил. Не похуй же? И на меня кинулся, вон… И тому парнишке, который на байке ее