Лехаим! - Виталий Мелик-Карамов

– Надоел ваш базар-вокзал, – сбросил с себя пыльник и оказался в полковничьем мундире. Комната осветилась от иконостаса, покрывавшего Фимин китель от горла до пупка. – Шпионов ловите, мандавошки недоделанные, я вам сейчас поймаю! – И он обернулся к сержанту. – Фамилия?

– Мудко, – проблеял тот.

– Хохол?

– Молдаванин.

– Ты у меня сегодня свою юшку будешь забеливать.

– Не губи, батюшка.

Все эти секунды незнакомец с капитаном стояли навытяжку, застывшие, как в финальной сцене «Ревизора».

Фима продолжал бушевать.

– Ты, – он ткнул пальцем в шуршавший плащ, – как разговариваешь с полковником госбезопасности?

– Я слова не сказал, товарищ полковник.

– Продолжишь в том же духе, но в районе Акмолинска. На целине пригодишься, – и Фима показал пальцем на портрет Хрущева. Молодой человек заплакал. Безразличный ко всему капитан вдруг нервно хохотнул.

– Чего лыбишься? – рявкнул Фима.

– Приношу извинения, – и капитан, нацепив фуражку, отдал честь и почему-то добавил: – Спасибо, отцы.

Моня молча отодвинул его в сторону, взял телефонную трубку, накрутил номер и вызвал машину. Рядом всхлипывал незнакомец в модном плаще.

Через три минуты к отделению на Пушкинской подъехал черный ЗИМ. Весь личный состав выстроился на улице. Мордатый сержант, склонившись в пояс, умудрился в такой позе открыть заднюю дверь. Моня залез в ковровую глубину лимузина. Фима, не удержавшись, пнул сапогом по яйцам Мудко. Тот, не пикнув, согнулся уже до земли.

– Куда погнали? – спросил Фима, довольно осматривая нутро правительственной машины.

– На дачу к Сергею Павловичу, – сказал Моня водителю.

– Надо домой заехать, переодеться, – буркнул Фима.

Москва. Останкино. Дача Сергея Павловича Королева – это обнесенный глухим забором большой двухэтажный дом, обшитый досками и выкрашенный в светло-желтый цвет. Обычная госдача, но на тихой тенистой московской улице. Ворота на участок перекрывал безобидный «Москвич» с тремя специфическими пассажирами. Они по очереди выползали на просыпающуюся природу покурить и подежурить. Совсем рядом с калиткой впереди легковушки торчал нелепый темно-зеленый автобус, собранный на базе грузового ГАЗ-51, с военными номерами и шофером с погонами старшины.

Территория дачи была довольно запущенной и явно редко используемой. Гости, семеро молодых ребят, все как на подбор крепкие и невысокие, в синих трикотажных гарусовых костюмах с белой каемкой на отложном воротничке, толкаясь от избытка сил и молодости, сгрудились вокруг дымящего шашлычным ароматом мангала. Происходил обычный в учреждениях страны выезд сотрудников на природу.

Генерал-лейтенант авиации Николай Каманин, хозяин этого выводка, стоял на террасе, с удовольствием наблюдая за суетой веселых гостей, но и с неменьшим удовольствием вдыхая запах мяса на углях, перемешанный с запахом пробуждающегося леса.

Птичий хор с проснувшихся деревьев заглушал даже хохот энергичных крепышей.

Первым, даже раньше охраны, черный ЗИМ увидел Каманин. Потом встрепенулись и двое сидевших в «Москвиче». Они выскочили из него и присоединились к третьему, вставшему поперек дороги.

ЗИМ, мягко колыхаясь, тормознул рядом с автобусом. Из него показался Моня и, выпрямившись, стал разминать ноги.

– Моисей Соломонович прибыл! – объявил гостям вышедший на крыльцо Королев. «Спортсмены» в ответ коротко, не отрываясь от мангала, крикнули: «Ура!»

Тройка у ворот расслабилась.

Фиму Королев и Каманин увидели только тогда, когда водитель закрыл крышку багажника. Чуть сгибаясь, он тащил в одной руке футляр с аккордеоном, в другой – картонную папочку с тесемками. На Фиме болтался солдатский бушлат размера на два больше, чем нужно, с вышиванкой под ним. Голову полковника госбезопасности украшала модная на кавказских курортах войлочная шляпа с большими полями. Кавалерийские галифе и уже знакомые офицерские хромовые сапоги довершали образ.

– Это что за дворовая самодеятельность? – спросил генерал. – Мы тут цирк не заказывали. Насколько мне известно, профессор Левинсон должен был рассказать ребятам о ракетном топливе.

– Я думаю, с Моисеем Соломоновичем приехал его старый приятель из органов, он мне о нем рассказывал… – ответил генералу Каманину Королев.

Моня, сняв шляпу и прижав ее к груди, поздоровался за руку с каждым, кто стоял у мангала. Для рукопожатия он наклонялся, и от этого движения медальки на пиджаке звенели.

– Мой фронтовой друг… – не успел Моня закончить, Фима встрял:

– Хорбенко Степан Христофорович! Аккомпанирую товарищу Левинсону.

Моня тяжело вздохнул. Молодой контингент заржал.

– Товарищ Горбенко знает очень многое, но прошу распространяться только на открытые темы, – предупредил молодежь Моня.

– А как же вы будете лекцию читать? – спросил крепыш с волнистой прической.

– Знаете, Герман, Степан, как его там…

– Христофорович, – подсказал Фима.

– Да, спасибо. Все равно он в ней ни хера не поймет.

«Спортсмены» вновь грохнули, да так, что птичий ор на пару секунд исчез.

– Пошли, Хорбенко, с начальством поздороваемся.

Фима поставил инструмент на ступеньки веранды, подмигнул ребятам и важно зашагал за Моней.

Через пять минут Фима сидел за шахматной доской напротив Королева.

– Так только фармазоны ходят, – заявил он генеральному.

– Извините, Степан Христофорович, но Таль в матче с Ботвинником именно так действовал в этой позиции.

– А кто такой Таль? – распылялся Фима. – Таль – чистый фармазонщик…

– Вы, безусловно, правы, товарищ Горбенко, – заметил генерал.

– Фима, то есть Степа, что ты вообще в шахматах понимаешь? Таль – фармазонщик! Так это я от главного фармазонщика слышу! Кто же тогда Михаил Моисеевич?

– Первый советский чемпион, – отрубил Фима.

– Согласен с вами, товарищ Горбенко.

Королев всплеснул руками:

– При чем здесь первый-второй? Таль – это новое, Таль – это прогресс.

К террасе подскочил чубатый блондин.

– Прошу к столу, все готово.

– Спасибо, Леша, – сказал Каманин.

Тут на улице начальственным басом загудела неожиданно прибывшая машина. Спорщики вышли на террасу. За оградой плыл самый главный правительственный лимузин ЗИЛ-111.

– Неужто Леонид Ильич? – удивился Каманин.

– Леонид Ильич – это секретарь ЦК Брежнев, он отвечает за космос! – согнувшись, Моня прошептал этот страшный секрет Фиме.

– Ты про Таля лучше распространяйся, – ответил Фима. – Ну, свезло так свезло, – и он потряс над головой папочкой.

За столом старшее поколение сидело на одной части стола, молодые бузили на другой.

– Чего-то вроде не хватает, – сказал Леонид Ильич, кивнув неожиданно выросшему адъютанту и закурив сигарету «Новость» из грязно-синей мягкой пачки.

Каманин нахмурился, Королев стал делано отмахиваться от сигаретного дыма. Адъютант ловко разлил по граненым стаканам для лимонада принесенный коньяк.

– За будущие старты!

– Леонид Ильич, – укоризненно сказал генерал.

– Знаю, знаю, Николай Петрович, не принято, приметы. Давайте просто за успех наших планов.

Выпили. Брежнев закурил вторую. Тут он наконец увидел живописного Фиму.

– А вы кто, товарищ? – спросил он у Финкельштейна, протянув в сторону Фимы руку, в которой была зажата косточка с мясом, будто он пытался дать Фиме ее откусить.

– Я художник! – Потом, подумав, Фима добавил: – Горбенко, абстракционист.

– Не может быть! – искренне удивился секретарь ЦК. – Первый раз вижу живого абстракциониста. – С трудом он выговорил последнее слово и довольный оглядел присутствующих. – Воевал, Горбенко? – сделав строгое лицо, спросил Брежнев.

– Товарищ Брежнев, неужто не помните? – Фима сделал вид, что расстроен. – Мы же с вами через Цимлянскую бухту на одном катере переправлялись! Под обстрелом! – сказал он через паузу, дав себя узнать.

– Горбенко!

Брежнев привстал. Фима тоже. И они, наклонившись друг к другу, расцеловались, причем Леонид Ильич не выпустил из одной руки сигарету, из другой – недоеденный кусок карского шашлыка.

– Вот, – удовлетворенно сказал он опешившим космическим руководителям, – однополчанина встретил…

Моня не поднимал глаз от тарелки.

– Леонид Ильич, пусть инструмент подадут, – обнаглел Фима.

Брежнев кивнул. Адъютант раскрыл футляр и подал Фиме переливающийся красно-перламутровый трофейный аккордеон. Фима, красиво склонив голову к инструменту, объявил:

– Специально для вас, ребята, от украинского летуна.

Он растянул меха, пальцы забегали по клавишам.

– Дивлюсь я на нэбо та й думку гадаю…

Кто-то из ребят крикнул:

– Давай, Павло, твоя песня!

Улыбающийся, с ямочками