За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

«Вот ведь как ты выкобениваешься. Ну, погоди у меня!» — ругался он про себя, а кое-что, видно, говорил уже и вслух.

В переулке, на полпути к дому, сыпанули от него в разные стороны игравшие в лапту ребятишки, из огородов смотрели вслед бабы.

Во двор к себе Егор шагнул уже в боевом настроении и, вломившись в избу, гаркнул:

— Прасковья, сгреб тебя!

— Никак выпил? — всполошилась Прасковья. — И где это ты так-то?

— Там, где тебя не было! — отрезал Егор и пошел на жену.

Прасковья сидела у печки, безбоязненно и открыто смотрела на Егора, а он на нее, сердитый и решительный в своем недобром намерении. Уже только шаг, другой отделяли его от жены, и уже чувствовал он, как освободится от скопившейся за долгие годы боли, но будто не Прасковья поднималась навстречу ему с табуретки, а какая-то другая баба. Была она седой и сутулой, лицо в морщинах было у ней, и не разглядеть, какого цвета полинявшие, некогда синие глаза. Покой в них и усталость. Не полыхнут васильковым сиянием, не засветятся радостью.

Вроде бы всегда была Прасковья молодой. Помнил Егор ее — не ущипнешь! — полные руки, гладкое румяное лицо, но ничего из этого не прикладывалось к теперешней Прасковье. Уже неладом, как на колу, висело на ней нарядное платье, под которым едва угадывалось ее усохшее тело. Все в ней, чувствовалось, перегорело, устоялось все, и она спокойно шагнула к Егору.

Егор, трезвея, приткнулся на лавку.

— Опять, видно, без закуски пил? — тихо и озабоченно зашелестела над ним Прасковья. — Купить бы надо чего-нибудь зажевать-то, — увещевала она. — Винцо-то наголо и беды наделать может. — Сняла с Егора пиджак и убрала его в шкаф.

Егор, будто не видел давно, во все глаза смотрел на Прасковью.

Рвались с языка ласковые слова. Но, оттого, что не говаривал их с той самой поры, как пришел с фронта, тяжелым комком стояли те слова в горле. У Егора защипало в глазах, и, чтобы не оказать навернувшиеся слезы, он все ниже и ниже клонил седую голову.

СНЫ ДЕТСТВА

К сенокосной поре я, как каждый год, затосковал по запахам луговых трав и добычливой рыбалке. А отпуск в то лето, как на грех, выпал у меня на середину августа. И пришлось бы мне ждать урочного срока, но как-то случилось в работе несколько свободных дней, и я, не мешкая, собрался в Дубовку, чтобы наверняка потешить себя хорошим уловом, огненной ухой и еще раз проехать своим давним и памятным путем.

На стоянке автобусов в Усовке я застал лишь древнюю старушку. Она была нездешняя, но, наверно, заезжала в эти края не первый раз, потому как до тонкостей изучила расписание местного пассажирского транспорта и не без гнева рассказала, что дубовский грузотаксист не в меру разбаловался и кажинное воскресенье пользует выходной.

Я угодил как раз на один из этих «кажинных выходных», и бабка посоветовала мне сходить на маслозавод, куда будто бы все окольные колхозы возят молоко, но я вдруг отважился пойти пешком, чтобы все было так, как в годы моей юности.

Шагая по большаку, я все-таки не терял надежды, что вот-вот меня догонит какая-нибудь машина, но выходные дни, должно быть, «пользовал» не только дубовский грузотаксист. Я и прошел полпути, как прежде, пешком, потом недолго ехал на попутной подводе, а к полудню, миновав последнюю горушку, увидел окольные дома Дубовки.

На дощатом крылечке небольшого с виду, но просторного внутри дома я потискал поочередно всех четырех племянников, отдал им чемоданчик с гостинцами и шагнул в избу.

Из-за стола навстречу мне поднялся брат.

— Приехал, значит? Ну, добро. В самый раз, — буднично сказал он, будто я отлучался на несколько дней в Усовку, но обнял значительно и крепко, словно, как раньше, примерялся бороться.

Потом он посадил меня на диван и, как повелось у нас издавна, спросил о дороге. Пока я приходил в себя и рассказывал о своем путешествии, раза два ругнув колдобистую дорогу, в уголках его полуприщуренных глаз копилась усмешка.

Я никак не мог угадать ее значения и поубавил ругательский пыл, так как помнил брата неизменным патриотом дубовской округи.

— Дорога, конечно, не асфальт, — сказал брат.

Я подтвердил и тоже уступил малую толику.

— И то верно: плохонькая еще сюда дорога, — неожиданно согласился он и, раскрывая суть своей ухмылки, развел руками: — Зато рыба здесь, сам знаешь, — во!

Между его расставленными руками могла уместиться метровая щука.

— Сбавь наполовину, — сказал я.

— Ну, вот такая. — Брат сдвинул ладони на десяток сантиметров и, точно проверяя свою непогрешимость, посмотрел поочередно на руки и прочно остановился на этой мере.

— И такой нету, — сказал я, но уже не столь уверенно.

— Есть! — сказал брат и, чтобы окончательно сразить меня, подрубил рыбину на размер хвоста.

Такая могла и быть.

Я понимал, что брат меня разыгрывает. Однако искушение поймать матерого окуня было велико, и я невольно спросил, где хранятся удочки.

Брат рассмеялся.

— Удочки все там же. А что поймаешь — это уж от тебя зависит, — сказал он и, намекая на мое ротозейство, — я однажды упустил здоровенного окуня, — сонно повел глазами со стороны на сторону.

Брат необидно измывался надо мной, и я, как умел, отшучивался от его подначек и даже уличил в неумении выбрать хорошую насадку, но спорил вяло и нехотя. Я уже видел, как трепыхается на крючке полосатая и красноперая рыбина. Нетерпение мое с каждой минутой нарастало, и, уже не думая о рыбацком правиле никогда не уступать в споре, я поспешно вышел на улицу.

На крылечке топтался Колька. Он был самым младшим из всех моих разбойных племянников, и, видно, поэтому братья не обделили его гостинцами. Из кармана его короткой рубашонки