Силуэты минувшего - Георгий Алексеевич Римский-Корсаков

бывал и напивался от случая к случаю в офицерском собрании, как все его товарищи. У него было маловыразительное, несколько припухшее от пьянства лицо, маленькие, недобрые глазки и тонкие сжатые губы. Фигура была щупленькая, петербургская. В руках у него всегда был тонкий стек, которым он частенько хлестал солдат, чаще всего за «здорово живете», вымещая на них свое дурное настроение, а, может быть, это была часть программы «мувманта». Солдаты не любили Перфильева за надменность и пажеское высокомерие. Вскоре после февральской революции Перфильев поехал с фронта в командировку и пропал. Никто не знал, куда он девался.

Другим помощником Линевича был Николай Александрович Барановский. Очень неповоротливый, всегда как-то стеснялся и краснел. Прежде, чем что-нибудь сказать, он долго сопел и фыркал. За это его прозвали «морж», и лицом он был похож на это симпатичное животное.

Н.А. Барановский кончил Александровский лицей. Был вольноопределяющимся. Держал офицерский экзамен. Был женат на Н.Е. Бюцовой, дочери дипломата, очень не глупой и милой даме. Н.Е. Барановская была маленького роста, очень худенькая и немного сутулая. На голову она одевала большой капор с кружевами, из под которого зимой довольно комично торчал ее большой нос. Солдаты всегда подсмеивались над ней, а донцы выражали свое крайнее удивление, как это Барановский мог взять себе такую «плохую бабу». «Что с неё толку?» – говорили они. В обращении Барановский бывал грубоват, лишен тонкости и такта. Кроме того, он был чрезвычайно рассеян. Про него рассказывали, что он однажды поцеловал по рассеянности руку начальника штаба гвардейского корпуса, генерала Гулевича. Будто, поднимаясь по лестнице на вечер к начальнику штаба, Барановский обдумывал, кому там надо будет целовать руку: «Конечно, генеральше. А ему, генералу? И ему тоже: ведь он же женат», – так рассудил этот морж! Как известно, в старину в светском обществе было принято целовать руку только замужним женщинам. По аналогии с этим обычаем Барановскому почему-то бросилось в голову, что и женатому генералу тоже следует поцеловать руку! По этому поводу в офицерских кругах очень веселились, поскольку ходили слухи, что в своей личной жизни Гулевич был более похож на женщину, чем мужчину.

У Н.А. Барановского был брат Василий Александрович, бывший правовед, типичный белорусский помещик. У него была страсть к конским скачкам. Ежегодно великим постом он приезжал в Петербург, чтобы скакать на конских состязаниях (concour hippiques) в Михайловском манеже. На протяжении нескольких лет Барановский скакал на сером коне – «Филарете» – и никогда никаких призов не брал. Но это его совсем не смущало, и он продолжал упорно скакать каждую весну. По имени коня этого Барановского стали звать Филаретом. Впрочем, он был очень добродушный и чуткий человек.

Мать Барановского была московского купеческого рода, из семьи известного книгоиздателя Сабашникова.

Совсем незаметной фигуркой был третий офицер команды, Энден-младший. Очень подвижный, маленький, шустрый офицерик, только что окончивший Пажеский корпус. Его прозвище было – Чижик, хотя он более был похож на воробья. Не знаю, куда он потом делся.

Из других офицеров-артиллеристов Павловского гарнизона мы чаще всего встречались с полковником бароном Велио, командиром пятой батареи. Это был сумрачный, хмурый, всегда как будто чем-то недовольный человек. Лет ему было около сорока. Немного сутулый, плотный, ходил, опираясь на палку, похожий больше на помещика чем на офицера. Смотрел он как-то боком, исподлобья. Однако солдаты знали, что стоило только Велио увидеть жену генерала Геринга, как сумрачный полковник весь преображался, подтягивался, лицо озарялось светлой улыбкой, глаза смотрели весело, и весь он молодел лет на двадцать. «Quid non facit amor»[33], – писал поэт Овидий. Солдаты пятой батареи очень внимательно следили за романом своего командира для того, чтобы в счастливую минуту выпросить у него что-нибудь такое, в чем в другое время хмурый полковник наверно бы отказал им.

Мы всегда бывали рады, когда приезжали какие-нибудь офицеры из Петербурга в гости к нашим. Тогда занятия заканчивались раньше или проходили уже только под командой вахмистра. Начиналось гулянье в собрании с песенниками. Всякие вечерние занятия откладывались или проходили без офицеров, что всегда было очень приятно.

Одним из частых гостей, посещающих Павловский гарнизон, был известный в гвардейских кругах ротмистр Алексей Панчулидзев. Он состоял адъютантом какого-то высокого начальника, и вся его служба проходила в том, чтобы посещать по очереди офицерские собрания гвардейской кавалерии. Он был очень глуп, что не мешало быть очень самоуверенным и довольным собой. Он так привык к успеху в высшем свете, что потерял чувство самокритики, глубоко веруя в то, что все, что делает и говорит, всем очень нравится.

Алексей Панчулидзев был сыном Евгения Алексеевича Панчулидзева (о нем чуть дальше) и состоял ктитором церкви Удельного ведомства, самой фешенебельной в Петербурге. Про священника этой церкви рассказывали, что, проходя во время службы с крестом по храму и обращаясь к прихожанам, чтобы его пропустили, он говорил: «Pardon, madame, pardon monsieur».

Панчулидзев-отец служил в лейб-гусарах, но ушел в отставку, заплатив несколько десятков тысяч рублей долга за своего однополчанина. Кажется, это был полковник Котляревский. В этом полку был обычай отвечать всем офицерам за долги одного. Котляревский служил в эскадроне, которым командовал Николай II, будучи наследником. Когда Котляревский разорился и должен был уйти из полка, то царь назначил ему пожизненную пенсию из собственных, «кабинетских» средств в размере трех тысяч в год.

Я встречал этого Котляревского, когда потом служил в Борисоглебске (Тамбовской губернии). Он производил впечатление очень скромного и тихого человека. Глядя на него, трудно было себе представить, что он мог «прогулять» свое большое состояние, да еще наделать долгов. Судьба Котляревского сложилась трагически. После Октября он продолжал жить в усадьбе своих друзей. Его никто не тревожил. Но вот, в 1920 году, появилась банда Антонова. Её лозунг был: «Бей жидов, офицеров и комиссаров». Котляревский погиб.

Появление Алексея Панчулидзева в нашем манеже сопровождалось веселыми оживленными возгласами офицеров. Наша смена брала барьеры. Линевич обратился к Панчулидзеву, пожимая его руку: «Ты как раз во время. Сейчас ты нам покажешь, как надо брать барьеры».

«А что же, ты думаешь, что я не возьму ваш паршивый барьерчик. Ты знаешь, что на парфорсной охоте у графа Эстергази я получил почетный бант…»

«Подайте коня его высокоблагородию», – распорядился Линевич. Панчулидзев лихо вскочил на лошадь, поднял её в галоп, сделал круг и пошел на барьер, но… проскакал мимо, к великому удовольствию наших офицеров. Не смущаясь, Панчулидзев снова поскакал к барьеру и… снова лошадь закинулась.

«Она не хочет», – сказал Панчулидзев, спрыгивая на землю.

«Это не кобыла, а конь,