Начало русской истории - Андрей Петрович Богданов

Мы не будем пытаться насиловать материал в пользу понравившейся концепции. Только понимание истории развития древнерусской историографии является критерием научной оценки достоверности тех или иных сообщений. Конкурирующий критерий – удобство историка – существует в литературе, но не может восприниматься в науке иначе как шутка.

В Древнейшем сказании нет даты свадьбы Игоря и Ольги. Нет рассказов о подвигах Вещего Олега и тем более нет ранней даты его сокрушительного, но, как выяснилось, виртуального похода на Царьград. Нет ни Аскольда и Дира, ни Рюрика, ни легенды о варягах-руси, загадочно говоривших по-славянски, ни красивого мифа о Кие, Щеке, Хориве, сестре их Лыбеди и основании Киева князем или перевозчиком. История Руси начинается ошибками и смертью незадачливого первого князя Игоря, мудрая вдова которого строит государство.

Эта версия Древнейшего сказания никак не отрицает трудов последующих летописцев, оставивших нам свои концепции и море связанных с ними, часто загадонных для нас сведений. В свою очередь, и их версии рождения русской государственности не могут заставить нас отказаться от более раннего и поэтому более авторитетного взгляда на начало Руси в Древнейшем сказании о ее истории.

Еще интереснее узнать, в какой последовательности привычный для нас исторический контекст вокруг Ольги формировался. Примерно в конце X века было составлено Древнейшее сказание о строительстве Русского государства княгиней Ольгой, подвигах ее сына Святослава и приходе к власти внука Владимира. Из предшествующей княжению Ольги истории Древнейшее сказание включало только рассказ об убитом древлянами князе Игоре – том самом, которого митрополит Иларион, выступая в Святой Софии Киевской до начала русского летописания, именовал «старым Игорем» и раньше которого не знал русских князей.

Оставшаяся без мужа и дружины, но с маленьким сыном княгиня подавила восстание древлян, установила в стране единые законы, ввела налоги, устроила пути сообщения, съездила в Царьград, приняла христианство и наладила отношения с Византией, перехитрив императора. Несоответствие этих достижений ничтожным средствам, которыми располагала княгиня Ольга, потрясло автора Древнейшего сказания. Сказитель не ограничился рассказом об образцовой мести Ольги за мужа и не просто описал ее подвиги – он начал с них саму историю Русского государства.

Краткий рассказ Древнейшего сказания о князе Игоре, «сидевшем» в Киеве, пока его воевода Свенельд безуспешно «примучивал» уличей (которые попросту ушли), а затем брал себе (а не ленивому князю) дань с древлян, вполне анекдотичен. Его суть в том, что дружина непутевого мужа Ольги осталась без «портов», а двинувшись за данью, потеряла князя, назидательно казненного древлянами. И мы могли бы, посмеявшись над Игорем, счесть рассказ о нем лишь удачным зачином дружинного сказания о мести Ольги, если бы в таком же точно контексте о князе не упомянул Лев Диакон, византийский историк второй половины X века.

Здесь уместно вспомнить, что не Игорь, а его жена Ольга была первой из русских правителей, чье имя с уважением упоминалось за рубежом. Император Константин VII Багрянородный в книге «О церемониях византийского двора» описал беспрецедентно почетные приемы в своем дворце «Эльги, архонтиссы Росии», о ее муже и крещении не упоминая[68]. Только в XI веке византийский хронист Иоанн Скилица поправил оба «упущения» лично принимавшего Ольгу императора: «Супруга государя Руси, некогда приводившего флот против ромеев, по имени Эльга, по смерти своего мужа прибыла в Константинополь. Крестившись… она была почтена по достоинству»[69].

Бурно обсуждаемая в литературе проблема крещения Ольги нас в данном случае не волнует: описанное в Древнейшем сказании крещение в Константинополе от императора все же подтверждено византийцами[70]. Важно, что Константин не счел нужным упоминать о муже княгини, хотя о существовании его в прошлом знал. В принятом им посольстве с Ольгой были представители ее сына Святослава, а образ жизни русских «архонтов», описанный Константином в трактате «Об управлении империей», соответствует рассказу Древнейшего сказания о княжении Игоря; император даже упоминает здесь об «Ингоре» как «архонте Росии», отце «Сфендослава»[71].

В Византии эти «архонты» торговали или пытались грабить. О таком неудачном грабеже и вспомнил в 971 году император Иоанн Цимисхий, воюя на Дунае с подросшим сыном Ольги и Игоря Святославом[72]. Плачевно окончившийся поход Игоря на Византию в 941 году был, как мы помним, известен грекам очень хорошо. Имя вождя варваров-росов, который нарушил с империей «клятвенный договор», упоминалось в Константинополе (хотя хазары, описавшие политическую подоплеку похода, были убеждены, как мы помним, что флотом в 941 году командовал Х-л-г, Олег, который в 943–944 годах ходил в Закавказье и там умер[73]). Но императоров имена роских вождей не особо интересовали до тех пор, пока в Константинополь не явилась Ольга, а затем не понадобилось урезонивать буйного Святослава неудачливостью его отца Игоря.

Иоанн Цимисхий не случайно ошибся, назвав казнивших Игоря древлян «германцами». В германской хронике освещены отношения с Русью, начавшиеся в 959 году с прибытия к королю Оттону (первому императору Священной Римской империи с 962 года) «послов Елены, королевы рутов, которая при Романе, императоре Константинопольском, крестилась в Константинополе»[74]. Ольга, в крещении Елена, обращалась к Оттону с просьбой «поставить епископа и пресвитеров» на Русь, так что византийцы, настороженно следившие за политической и миссионерской деятельностью своих противников-германцев и заинтересованные в собственной христианизации Руси, должны были об этом посольстве знать. Цимисхию не мешало напомнить Святославу, какие враги эти германцы!

Итак, в середине X века княгиня Ольга-Елена была первым правителем Руси («архонтессой», или «королевой»), имя которой считали достойным упоминать при дворах византийского и германского императоров. Во второй половине X века вместе с ее сыном Святославом в Византии припомнили бесславный конец Игоря, потопление флота которого автор Древнейшего сказания в конце века предпочел не упоминать (если в дружинной среде о нем рассказывали).

Итоги

С точки зрения распространенных сегодня представлений, что Ольга после смерти мужа спасала могучее Русское государство, создание которого описали позднейшие летописцы, ситуация в Древнейшем сказании на конец X века сложилась обидная. Где, спрашиваем мы, героические князья, «призываемые» на Русь истомившимся по «порядку» народом, объединяющие племена восточных славян и финно-угров, прибивающие щит на врата Царьграда и заставляющие дрожать Империю ромеев?

Примерно такой вопрос задавали себе наши предки после крещения Руси Владимиром Святым в 988 году и особенно в связи с ее просвещением при Ярославе Мудром (1019–1054). Приобщение Руси к культуре христианского мира в новых школах, храмах и монастырях поставило перед русскими вопрос о национальном самоопределении.

В обращенном к Ярославу «Слове о законе и благодати» первый родом русский митрополит Иларион в середине XI века прославил князя Владимира, предки которого «не в худой и не в неведомой земле владычествовали, но в Русской, которая ведома и слышима есть всеми четырьмя концами земли». Крестив Русь, князь не сделал ее младшим братом Византии, как полагали