Карнавал Безумия. Хроники саморазрушения в стиле панк - Миша Бастер

ставили рядом в пакете, в газету ли завернутую, в стареньком чемоданчике фетровом – всегда было кощунством выбросить одежду просто так, это как порог какой-то перейти. Но совдеп отличался своими нюансами: например, выбрасывали кучей затертые до ужаса, заштопанные до караула носки. Я вытаскивал и понимал – вот это пролетарщина! Вот аристократизм – в марлечке, в газеточке. Но определение культуры, чем живет нация, случается потом. Сначала – мусорка. Когда найдешь штопаные рейтузики или лифчик, выверни его, посмотри внимательно внутри – найдешь чью-то судьбу…

М. Б.: А в послесловие…

А. П.: Ну что ж. Была коммуникация, она дала свои корни, отростки. Всем есть что вспомнить. Даже сейчас встречаются люди, которые относят себя к кругу Петровского, вспоминают его, как место первой встречи. Люди, которые реально любили, уважали Петровский как событие, относятся к нему с почтением и вниманием. Некоторые пишут монографии и даже спрашивают разрешения сослаться на мою скромную персону как на учителя, указавшего направление в развитии. Меня как-то приглашали здесь же в Швейцарии, в Люцерне, участвовать в перформансе, что-то типа шутовского шествия. Но я-то не шут и не люблю, когда меня в шуты записывают. У меня больше трагикомедия. Во всем: в одежде, в жизни. Ничего специального я стараюсь не добавлять, просто попытка сделать поэзию и литературу из реальных, настоящих вещей. Попытаться расставить их так, чтобы люди прочитали, как страницы истории.

А Петровский – это легенда. Недавно иду по улице, какой-то мужчина: «Ой, Александр Ильич, а можно я вас угощу». Я сразу в отказ, мол, я ресторанов не посещаю. А он: «Поймите меня правильно, я маленьким вместе с мамой ходил на Петровский, просто как дань уважения»… Даже те мажоры, которые выросли в округе, живут легендами об этом месте. Значит, все-таки положительный момент от процесса имеется. Заходил на неделю российской моды – а там половина людей либо приходили на Петровский, либо начинали как перформансисты. Йоко Оно мне как-то сказала, что я акционист уровня «Флюксуса», не подозревая, что я в их перформансе как раз был как-то задействован – нужно было в составе «оркестра» после взмаха дирижерской палочки в течение секунды удариться головой об стену. Пока церковь не отжала подвал, там был ДК Петлюра, проходили спектакли и лекции, приходила молодежь и признанные классики. Гринуэй приходил, увидел мои чемоданы – из них была построена целая стена – и сказал: «О! Я тоже собираю чемоданы и храню в них всякую всячину – камушки, нитки, шкурки лягушек». Ну это и был оммаж отчасти Гринуэю, отчасти Довлатову. Я тему отъезда жесть как люблю.

М. Б.: А дети? Одна из твоих дочерей – любимица обложек зарубежного глянца, более четырех только Vogue.

А. П.: Когда Симоне исполнилось 14 лет, ее мать Наташа стала рассылать фото по модельным агентствам, а я позвонил своей знакомой Юле Шавыриной, основательнице Avant Models, и она сразу: «Берем! Невысокая, но какая харизма!» А Наташа уже дальше полностью занималась карьерой Симоны. Думаю, такой успех связан с артистизмом, впитанным на наших перформансах. Симона мне часто говорит спасибо за то, что переиграла все роли: снегурочек, дурочек и детей бомжей.

Многому свойственно возвращение; сейчас же такое время, когда бюрократов и моральных уродов становится больше в прогрессии, значит, скоро будут проявляться и нормальные люди. Конечно, им будет гораздо сложнее, чем нам, потому что на тот период были люди, обладающие разнообразным опытом, и все они объединялись в рамках общей коммуникации. Но что-то обязательно будет.

Жора Бардадим

(записано в 2005 году)

М. Б.: Как ты очутился на Камчатке?

Д. Б.: Я жил на Камчатке всю дорогу.

М. Б.: Стоп. Жил на Камчатке, а потом приехал снова на Камчатку? Ничего не понимаю… Подожди, а как ты в Севастополь попал, просто взял и поехал? Или это было…

Д. Б.: Да вот захотелось… Море, солнце! Тем более что я там родился.

М. Б.: Вот, теперь мне хоть что-то стало ясно.

Д. Б.: Просто я из Севастополя в три года уехал с родителями на Камчатку и жил там всю свою сознательную жизнь до окончания школы. И в Петропавловске-Камчатском рос. Году в 83-м я познакомился с Вовой Клыпиным – тогда мы и начали музыку альтернативную слушать, только в то время такого слова не знали ещё. Осознание постепенно пришло, а сначала просто крутизны хотелось. С информацией тогда проблемы были, и мы всячески извращались, чтобы добыть её. Помню, в кино ходили раз 15 подряд только из-за того, что там секунд 30 показывали лондонских панков. Так образы для соответствия и добывали. Кожаные косухи позже пришли, а тогда одежду в основном в «комках» покупали. Там яркие вещи очень дёшево стоили – видимо, в то время на них спрос небольшой был. Волосы стригли и красили сами, потом, правда, за это по морде получали на улицах и в ментовках. Вот так всё и начиналось.

М. Б.: А татуировка когда пришла?

Д. Б.: Да примерно тогда же. Вова Клыпин в пьяном угаре сделал мне швейной иголкой и намотанной на неё ниткой какую-то хрень на среднем пальце руки, традиционно употреблявшемся для приветствия субъектов окружающей среды. Потом ещё было несколько экспериментов с этим «оборудованием», после которых всё на время затихло.

Тогда вся тусовка ограничивалась алкоголем, музыкой и созданием образа, а татуировка началась позже, уже в Питере, с журнала Kerrang, в котором была фотка группы Rose Tattoo. Маленькая, где-то пять на три сантиметра, и на ней эти парни, все в татуировках цветных, присутствовали. Я тогда в первый раз такое увидел, и информации по этой теме, конечно же, не было. Как и всего остального. Журнал этот каким-то чудом попал к нам с Вовой в руки. Причем, как попал, так и ушел куда-то. Но когда речь заходила о татуировках, мы его постоянно поминали как аргумент в «дискуссиях». А споры, естественно, были о том, что круто, что не круто. И когда говорили, что видели на фотке цветные татуировки, нам мало кто верил. Но информация запала в душу, поэтому потом и начались многочисленные эксперименты с составами красок.

М. Б.: Тушь «Колибри»?

Д. Б.: Ну да. Ещё акварель медовая и другая всякая хрень. В какой-то момент я с Камчатки переехал в Питер и уже затем в Севастополь. Пару лет по переезду никаких татуировок не делал вообще. Только пиво