Рассказы о детстве - Kaтя Коробко

Мы ходили много раз собирать головки ромашек, которые, высыхая, превращались в легкий прах, как ножки мертвых насекомых.

Вожделенного веса в килограмм, который принес бы нам рублей пять-семь, невероятную на тот момент сумму, мы так и не достигли. После многих часов собирательно-сушительных усилий стало понятно, что эта игра не стоит свеч. Мы отнесли в аптеку 200–300 г сырья и получили за это чуть больше рубля. На пирожные хватило.

Наша комната

Из трех больших комнат в нашей квартире только одна выходила окнами во двор. Там было тише и чище, двор оберегал от грохота транспорта на проспекте. Эта комната была нашей, пока мы были маленькие.

Самым большим ее достоинством была солнечность. Через большие окна солнце заполняло объем комнаты, растворяя тени и плохое настроение. Натуральный антидепрессант! Я и сейчас, закрывая глаза, вижу солнечные блики на стенах и мебели.

Большое трехстворчатое окно, конечно, было вратами солнца. Под ним — широкий подоконник, на который можно было влезть с ногами и смотреть вдаль, к реке, где выше зданий выступали сказочные головы кораблестроительных кранов и могучие кроны деревьев Дубовки. После нашего двора высоких зданий, закрывающих вид, не было.

Снаружи двойных рам окна шел карниз, весь заляпанный голубиным пометом. К нему почти доходили верхушки двух каштановых деревьев, которые дедушка посадил во дворе, когда мы родились.

Всё наше детство прошло под музыку воркования голубей — утром, днем и вечером они заполняли пространство двора и неба над ним. Голубей во дворе было множество. Не помню, чтобы кто-то их разводил. Не было и голубятни. Они спали кучками на земле, на крышах и карнизах. Такие себе неочевидные домашние животные, так как присутствовали всегда.

Голубиные ухаживания вызывали у меня умиление. Раздувшись в пушистый шар и громко воркуя, как глухой барабан, кавалер начинал кружить вокруг дамы, которая могла включиться в танец, но не сразу и не обязательно. Могла просто смотреть стеклянным глазом, безучастно.

Засохший хлеб и крошки принадлежали голубям. Я рассыпала крошки на карнизе, но от сотрясания жести лапками они осыпались вниз.

Когда закончилось детство, закончились и голуби. В девяностые их постигло несчастье. Кто-то надумал голубей есть, потому их довольно быстро переловили и истребили.

В нашей комнате послеобеденное солнце радовало вдвойне — оно дожидалось моего возвращения из школы. Я любила быть в этой комнате, нежиться под лучами солнца на кровати с книжкой, даже когда комната стала родительской спальней. Я не знала, что солнца может быть мало. Думала, что солнце — как воздух, есть у всех по праву рождения. Ценю это сейчас, поездив по миру.

Первый и второй класс начальной школы мы жили в старой светлой спальне, а в классе третьем, с перестановкой в доме, нашей комнатой стала та, которая выходила на проспект.

Родители спали в этой комнате на одиночных, почти казенных кроватях с железными сетками — таких же, как в больницах и пионерлагерях.

Когда нам было лет одиннадцать, в квартире начался монументальный ремонт, который занял несколько лет и преобразил жилище. С ремонтом и перестановкой родители разжились мебельным гарнитуром для солнечной спальни, а для нас, с помощью бабушки и дедушки, купили две деревянных кроватки, которые стояли буквой «г» — голова к голове. Бабушка побеспокоилась о теплых ватных одеялах и подушках.

Еще в комнате был письменный стол и стул, за которым редко делалось домашнее задание. Рисовала я за ним, а писала на полу, в кровати, на кухне, в гостиной и Бог знает где. Было также несколько полок с книгами, с которых надо было вытирать пыль. Большинство домашних книг жило в гостиной.

Главным предметом в комнате было прекрасное дедушкино пианино — трофейное немецкое, орехового дерева.

Дедушка играл как Бог! С малых лет я танцевала вокруг пианино под дедушкины лихие пассажи. Особое восхищение вызывало глиссандо. Просто, да не просто. А как шикарно!

В бытность немого кино дедушка Степа подрабатывал тапером, и мелодии из него лились одна за другой. Когда же дедушка переехал от нас, он приходил в гости с гостинцами-пирожками от бабушки и поиграть.

Мама была учителем музыки и тоже играла для души и для нас. Мы пели детские песенки и скакали около инструмента.

Позже моя сестра освоила пианино. А у меня не сложилось с игрой двумя руками — я осталась при скрипке. Но кое-что мне всё же надо было играть для зачетов. На желтеющих клавишах я писала карандашом названия нот базового ключа. Потом их надо было вытирать одеколоном.

Приходили к нам и мамины ученики — заниматься в неурочное время или перед академконцертами. Такая была практика, что с детьми занимались столько, сколько нужно, и без дополнительных денег.

Нам иногда надо было подвинуться, если в нашей спальне шли уроки. Наградой за такую уступчивость можно было считать море цветов, которые заполоняли дом во время майских заключительных концертов. Квартира становилась клумбой. Во всех вазах, ведрах и сосудах стояли благоухающие охапки сирени, тюльпанов, нарциссов, реже пионов и роз. Розы на ночь отправлялись в спа — плавали в ванной в холодной воде.

Ни один ребенок не приходил на концерт без цветов. Цветы, как поэзия, наполняли чувствами. Это был уникальный опыт изобилия натуральной, преходящей красоты. Ее надо ловить в моменте, она тленна. Я обожала эти дни в цветах, хоть цветы и не были предназначены мне.

В нашей новой спальне было мало солнца, так как здания стояли слишком близко друг к другу рядом с проспектом. Они создавали звуковой колодец. С проспекта несся гул и лязг города и облака пыли, открывать окна практически было нельзя. Под окнами шелестели листьями липы и тянулись троллейбусные провода. Троллейбусные усы плавно скользили по ним.

Лучший вид и зрелище из нашей комнаты был на недавно построенное здание напротив. Оно было сделано из искрящегося бледно-золотого камня, который сиял, как нимб. Но вскоре после заселения здание стало покрываться толстым слоем сажи.

До прихода идей об очистительных мерах в воздухе Запорожья витали тонны твердых осадков из сталелитейных домен и заводов. Город был построен наперекор направлению господствующих ветров — так, что весь индустриальный дым шел на жилые районы. Слышала об этом историю советскую. Не было равных Запорожью в печальной загрязненности экологии. Наш город, как атомный гриб, виден был из космоса.

Возвращаюсь к дому напротив — лишь под прямыми лучами солнца изредка были заметны золотые блестки-намеки на былое сияние. Моя мама была свидетелем