Хроники особого отдела - Александр Игнатьев

Ночная Москва подвалов, подворотен, заброшенных лавок и сытных задворок рестораций всегда представляла собой мрачное зрелище. Подвальные лестницы и переходы рождали множество теней, создаваемых тусклым светом богаделен и редких фонарей... В этой мрачной трущобной бездне он был сама сила, и ночь находилась под властью огромного сумеречного зверя. Не раз и не два в азарте погони он убивал двуногих. Воровской мир был в курсе странного зверя. Однако, помня заветы матери, он никогда не рвал тёплое красное, одетое чаще в рваньё, реже в плотный сюртук, мясо. А поселившись у Храма, Мрак и вовсе полюбил слушать его неторопливый шёпот-перезвон, смотреть на строгие Лики и внимать чудные и такие успокаивающие грустные слова: «Богородице Дево, Радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобою...».

— Веруешь ли, отрок...

— Верую, отче...

Старый священник много лет подкармливал, чем мог прибившуюся собачонку и даже не задумывался, почему она не меняется с годами. В армячке из-под которого до полу болталась старенькая ряска, он низко кланялся, гладя псинку, и, ставя горшочек с сытом приговаривал:

— Кушай, Мила, всяка тварь питаться должна, Дай Бог здоровья…

Но живя год за годом спокойно, он в какой-то момент своим чутким носом уловил изменения в воздухе. Стало чаще пахнуть железом, каким-то плохоуловимым горьким запахом дыма и крови. Той самой крови, которую запрещено было пить, а его старик, одышливо вздыхая, часами стоял на коленях, шепча: «да осветится имя твое, да приидет царствие твое...».

Наконец, к ним повадился ходить некто неприятный, пахнущий металлом и плохо мытым грязным телом. Дед, вздыхая, ставил ему горшочек с мёдом, или маслом, принесённый похудевшей и заплаканной женой веро-послушного торговца из соседней лавки и слушал с земным поклоном:

— Ну, какую нужду к Власти имеешь, клоп духовный? Только за старость твою и терпим! Не прячешь ли чего? Назовись!

— Так Алексей я, по батюшке Васильевич, Ваше Высокоблагородие. Нечего прятать-то, все оклады сдали сразу по описи, вон тока дровишки струганные в красках и держим. Вы ужо не ругайте нас убогих-то.

Чернявый, в вытертой кожаной куртке смеялся и уходил на время, оставив деда и его «лубочные картинки» в покое.

В тот год зима выдалась холодной. В Москве гудела снежная метель. Ветер раскачивал колокола, и гул, сотрясаемых самим дьяволом языков, слышался аж у Сухаревки. Мрак любил холод и развлекал себя ночью охотой. На Большой Пресне, переименованной в Красную, стояли крытые дома переехавшего на зимние квартиры зоологического сада. В одном из них поселили чудесных жирных гусынь, и оборотень выбрал ужин в тёплом птичьем питомнике. Основательно поев, Мрак укрылся от ветра в люке отопительной сети и выспался. Утром рыжая улыбающаяся миру собачка прибежала к храму.

Старик лежал на притворе, удивлённо раскинув руки, и, широко открыв глаза, смотрел в бесконечное небо... Люди топтались и, боясь подойти, тихо шептались... ему не надо было слушать их голоса, все сказал нос.

Особенно запомнился звук молотка, вбивавшго в домовину новые стальные гвозди. Собака сутки просидела у свежей могилы и ушла... из старого забытого людьми Храма.

***

Прошке Потёмкину было холодно. Ещё с утра он выпил четвертинку и, вернувшись со службы, сграбастал грудастую дуру.

— Ну что, — зло спросил он соседку. — За ласку много запросишь?

— По утре сквитаемси, — сообщила кудрявая Клава. — С тебя, опер, мяса бы кусок, я б шти сварганила.

Со двора под вой метели, словно пистолетные выстрелы, слышались громкие резкие: «Кра-а-ак! Кр-ра-а-ак!».

— Что это? — Лишившись сна, жалась у тёплого бока соседка.

Он небрежно отодвинул жаркую грудь и, выдохнув перегара, зажёг папиросу.

— Деревья. Промёрзли.

Потом помолчал и добавил.

— Так череп трещит. Я вчера святошу одного подвинул... упёртый старик был, всё за кресты свои цеплялся!

Звуки разрываемого морозом дерева заставили Клаву встать.

— Смотри, — показала она в окно. — Как раскололось-то, словно на гроб...

В буржуйке догорали, чадя, багровые угли. Чёрная тень на миг закрыла окно, и рама раскололась мерцающими блестками звёзд.

В ту ночь Мрак впервые пил горячую жаркую кровь двуногих. Утром дворняжку долго рвало кусками багрового на белом снегу трясущегося желе из печени.

«Гадость!» — решил он для себя и, повернув пушистый рыжий хвост, ушёл в леса...

***

Война загнала обратно в город. И, по привычке выбрав место своего обитания, он третий год невольно охранял старые камни.

Запах подманил его к странным людям. А потом, и солнечный луч на миг сорвавшись с колокольни, осветил стоящих у железной повозки. Мрак глубоко вздохнул, вспомнил Деда и пошёл к Хозяину...

Глава 6

Торпищево, деревня домов в двадцать, раскинула свои плетёные дворы на берегу реки Вазузы, недалеко от Гжатска в Смоленской области. С юга низкий берег, на много вёрст вперед поросший колючей осокой и камышом, прятал многочисленные утиные семейства, с севера почти параллельным курсом текла чистенькая Гжатка, в которой ловилась форель. Места были глухие, нехоженые и издавна являлись царством комаров, болот, мавок да зайцев, каждое половодье с нетерпением ожидающих деда Мазая...

День, когда поменялась власть, Илюша помнил очень хорошо. Разве только слегка поблекли краски тех последних летних дней, когда, завершив страду к началу сентября, природа бледнела, готовясь к первым заморозкам. Мать послала отнести ужин, и семилетний пацан торопился успеть до ночи. Бабка уже безвыездно жила на заимке, от старости своей различая только свет и тьму. Старуху в деревне сторонились, и мальчик, не раз и не два послушав соседок, шепчущих вслед «колдовке» наговор «от сглаза», слегка ее побаивался.

Обычно лежавшая внутри на старом плетёном из лозы топчане, она встретила его на крыльце. Распущенные волосы толстых и в старости чёрных кос хлестало ветром...

— Пришел, — услышал мальчик. — Ну, раз первым пришел, тебе и владеть. Подойди.

Варево упало на тропу. Он хотел, развернувшись, убежать, но чья-то упрямая сила погнала к старухе.

— Скачут, скачут кони! — провыла она, схватив Илью узкой, высохшей, словно птичьей кистью… — Пить хотят, много пить да кишки рвать.

Потом она прижала к себе обеспамятевшего мальца и, торопливо перебирая пальцами, одела ему на шею ладанку. А потом молча, обессилено опустилась на траву и прошептала:

— Беги ужо! Мать пришли. Скажи - не уйду, пока не свидимся...

Деревня, состоявшая из ряда старых домов вдоль Смоленского тракта, встретила испуганного мальчика наглухо закрытыми дверями. Только купец Бастрыкин, беспробудно пивший