Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

“Я мог бы продолжать, – пишет эколог Пол Кингснорт после лавины подобной статистики, – но подозреваю, что вы всё это уже слышали и, как и все мы, понятия не имеете, что с этим делать и можно ли что‐нибудь с этим поделать вообще”[20].

Почему мы не предпринимаем шаги, необходимые для того, чтобы справиться с разрушительными последствиями климатических изменений (которые угрожают нашему собственному выживанию), хотя знаем про научный консенсус, что нужно незамедлительно действовать? В конце концов, “факты” известны нам уже долгое время (еще в 1960‐е годы ученые были достаточно обеспокоены антропогенными климатическими изменениями, чтобы официально предупредить тогдашнего президента США Линдона Джонсона). В наши дни препятствия едва ли физические или технологические. Эта растущая пропасть между осознанием и действием показывает, что нам стоит задуматься об основах: поставить под вопрос глубинное мировоззрение, что привело нас к этому экологическому кризису, бросить вызов нашим самым базовым культурным нарративам и поменять истории, которые мы рассказываем.

Многие уже признают необходимость переопределить и перестроить свои отношения с миром природы, им просто трудно представить себе, как это сделать. И в этом ключевая проблема с мифом человеческой исключительности. Он дает нам ощущение, что не существует альтернативы или способа перестроить наш образ жизни. Он питает нашу коллективную инертность и беспомощность перед лицом хищнического роста и производства – тенденций, которые кажутся неизбежными, хотя и возникли сравнительно недавно. Люди исходят из того, что это могучие силы, которым невозможно противодействовать. Алчность корпораций, обман, капиталистическая экономика и отсутствие политической воли, безусловно, играют огромную роль. Но нам недостаточно пересмотреть эти институты – нам нужны новые отношения с окружающим миром. Процесс выстраивания и поддержки этих отношений не протекает исключительно сверху вниз. Его могут осуществлять только отдельные люди, которыми движут иное видение и опыт представления о нормах жизни и которые могут заново выстроить эти более продуктивные отношения и уже применяют их на практике. Хотя идеология человеческого превосходства веками формирует господствующую культуру, ее редко называют вслух или признают. В этом отношении она остается невидимой, тогда как другие причины – добыча ископаемого топлива, разрушение природной среды, утрата биоразнообразия – устанавливаются и изучаются. Власть идеологии человеческой исключительности во многом основывается на этой невидимости. Это самое мощное скрытое убеждение нашего времени.

Беспрецедентный масштаб человеческого влияния привел к тому, что многие ученые называют текущую геологическую эпоху антропоценом, таким образом признавая anthropos (по‐гречески “человек”) могучей планетарной силой[21]. Хотя для использования этого термина, похоже, существуют убедительные научные основания, он вызывает критику различных исследователей[22]. Например, дискурс об антропоцене изображает человеческое влияние как нечто “природное” – скорее видоспецифичное поведение, чем проявление конкретной эпохи и культуры. Более того, говоря о роли “человечества”, концепция так называемого века человека упускает из виду важный социальный аспект, а именно – что людям, в наименьшей степени повинным в экологическом кризисе, больше всего угрожают его последствия.

Аналогичным образом подход к вере в человеческую исключительность как к некоему универсальному основанию человеческого мышления лишь подкрепляет колониальные установки, в которых глубоко укоренено подобное мировоззрение. В действительности не все люди придерживаются представления о сущностном иерархическом различии между человечеством и остальной природой. И как мы убедимся, нам есть чему поучиться у этих альтернативных идеологий и отношений. Хотя миф о человеческой исключительности встречается в разнообразных традициях, наиболее ярко выражен и заметно развит он в западной культуре. Я постоянно использую такие слова, как “мы” и “наш”, говоря об этой господствующей культуре, в которой я провела большую часть жизни. Но повторяю: представление о человеческой исключительности не является универсальным ни для всех культур, ни для каждой отдельной личности. Даже в западной истории всегда находятся контркультуры, разнообразными способами отходящие от ее центральной догмы.

Если наша заглавная высокомерная обезьяна – не все человечество, то кого или что она олицетворяет?

В древнегреческой традиции драматургия была средством исследовать вопрос, что значит быть человеком. Главные герои часто демонстрировали гордыню – избыток гордости, обусловленный переоцениванием собственной компетентности и достижений. Пока я собирала материалы для книги, эта метафора наших нынешних отношений с остальной жизнью на Земле становилась все очевиднее. Для греческой аудитории гордыня была “ослепляющей гордостью”, так как побуждала героев вести себя вопреки здравому смыслу и естественному порядку вещей, в конечном итоге приводя их к гибели.

Снедаемая комплексом человеческого превосходства, высокомерная обезьяна напоминает Гамлета – одержимого гордыней персонажа, запутавшегося в трагедии собственного существования. Высокомерная обезьяна, таким образом, – не вид, не культура и даже не отдельная личность, это способ действовать и выстраивать свои отношения с остальной природой. Многие из нас выучили пьесу и прилежно ее разыгрывают: роль, характер, маска. Эта маска скрывает нашу истинную сущность – возможно, это способ скрыть нашу собственную неуверенность. Однако за маской существует куда более насыщенный и верный образ жизни. Прекратив считать человека мерой всех вещей, мы намного больше узнаем о других видах, о себе и о нашем месте на этой общей для всех планете. Мы придем к осознанию того, что миф о человеческой исключительности – маска, опошляющая мир.

Во многих из нас, скорее всего, сидит антропоцентризм. Однако, обладая склонностью к гордыне, мы частично или вообще не осознаем ее. Отказ от веры в человеческую исключительность – это возможность открыть дверь к радикальному преображению, к развитию характера каждого из нас.

До некоторой степени мы все причастны к этому мировоззрению и воспитаны на нем. Но оно не определяет нас. Можно найти другие пути.

Вот почему это еще и история о надежде.

Глава 2

Искусство разучиваться

В детстве я воспринимала природу как нескончаемый аттракцион чудес, тайн и приключений. На заднем дворе дома в лесах Пенсильвании, где я росла, был прудик, и мы с друзьями исследовали его с помощью палок и сачков под удивленное хихиканье. Воспоминания о моих детских встречах с другими видами остаются нутряными. Я все еще чувствую запах сырого мха после дождя и землистый запах, поднимающийся от почвы. Я все еще слышу гул пчел в путанице полевых цветов и вьюнка на нашем почтовом ящике. Даже сейчас я ощущаю слизистое прикосновение цепочки жабьих икринок, которую папа однажды намотал мне на шею, и капли прохладной воды, стекающие по моей спине. Возможно, оттого, что я была всего лишь ребенком, я достаточно легко находила себе друзей в лесах. Я подружилась с другими существами: серыми белками, зарянками и мохнатыми гусеницами медведицы, наделяя их богатым внутренним миром с их собственными мыслями