Ермак. Князь сибирский - Сергей Егорович Михеенков

а также желая получить от него ещё больше льгот, Строгановы приписали всю государственную заслугу Ермака себе, своему уму, своей дальновидности и административной деятельности по устройству восточного края России. Они не обманулись. Представив в таком виде поход Ермака царю Ивану, Строгановы за их службу и радение были щедро пожалованы: Семён двумя местечками, Большой и Малой Солью, а Максим и Никита – правом торговать во всех своих городках беспошлинно».

Ключевое сочетание слов здесь: «приписали всю государственную заслугу Ермака себе». «Государственную заслугу…» А заслуга-то была огромной. И в Москве это сразу смекнули. Сибирь до похода Ермака слыла буйной, непонятной, ненадёжной, соболей слать перестали, Кучум через перевалы стал войска слать, разорять Приуральский край, православных в полон угонять. А тут – положил к ногам, да вместе с соболями, с рыбными реками, с покорностью местных князьков.

Историки Миллер и Фишер не признают инициативы Строгановых в походе Ермака за Урал во владения хана Кучума. Летопись Саввы Есипова составлена в том же духе.

Таким образом, в историческом тумане скрывается едва ли не главный вопрос всей этой эпопеи, по своему драматизму равной походу Одиссея, а по значению, историческим, социально-культурным и религиозным последствиям далеко превосходящей греческие приключения: как родилась идея похода на Кучума, кто её заронил в пламенное сердце атамана? И здесь всякая версия ценна и достойна внимания.

Конечно, любой рассказ о бывшем некогда, то есть история, зафиксированная задним числом, чреват всяческими деформациями. Вольными и невольными. Строгановская и Сибирская летописи, к примеру, неверно указали даже дату похода, называя 1581 год. В то время весь этот год Ермак провёл в западном походе, воевал на Днепре под Могилёвом. Сохранились грамоты той поры, и одна из них – царская, Ивана Грозного Строгановым на Чусовую, датированная 16 ноября 1582 года: «Писал к нам из Перми Пелепелицын, что послали вы из острогов своих волских атаманов и казаков, Ермака с товарищи, воевати вотяки, и вогуличи, и пелынские и сибирские места, сентября в первый день; а в тот же день, собрався, пелынский князь, с сибирскими людьми и с вогуличи, приходил войною на наши пермские места, и ко городу ко Чердыни, к острогу, приступал, и наших людей побили и многие убытки нашим людям причинили. И то сделалось вашею изменою… волских атаманов к себе призвав, воров наняли в свои остроги без нашего указу, а те атаманы и казаки преж того ссорили нас со алтайскою ордою, послов нагайских на Волге на перевозах побивали и ордобазарцев грабили и побивали… и им было вины свои покрыти тем, что было нашу Пермскую землю оберегать, а они сделали с вами вместе потому ж, как на Волге чинили и воровали, а Перми ничем не пособили, и то всё сталося вашим воровством и изменою… не вышлите из острогов своих в Пермь волжских казаков, атамана Ермака Тимофеева с товарищи, а учнёте их держать у себя… и нам в том на вас опала своя положена большая…»

Новолетие тогда начиналось 1 сентября. Может, в этом путаница?

Как видим, по навету пермского воеводы Пелепелицына Строгановы, с их ли инициативой или волею казаков, попали в царскую немилость. Но эта немилость длилась недолго. Как только в Москву прибыли первые посланцы от Ермака с сибирскими дарами и победными вестями, государь всем воздал по заслугам и многим многое простил.

Дождавшись Ермаковой станицы, казаки собрались на круг, чтобы решить, как жить дальше. Где полевать, где зимовать, как поделить Волгу и другие большие реки. Тут были известные гулеваны, душегубы ради своей корысти и рубаки во славу московских стягов, были и такие, кого не раз отмечали и московские грамоты, направленные воеводам Казани и Астрахани и других волжских городков с приказом разыскать, схватить и казнить сих воров немедля или доставить для казни в Москву. Всякий люд привечали Волга и Яик, всякий норов прятали приречные скалы и плавни. Сюда остерегались совать нос даже царские шпионы и соглядатаи, потому как их быстро распознавали и тут же рубили саблями, а поганые тела вывозили в степь и бросали на прокорм орлам и шакалам.

Атаманы толковали уже долго. Уже почти всех выслушали и не единожды успели побраниться и вспомнить неважные дела друг друга. Всё шло к тому, что добрая часть атаманов готова была пойти на Чусовую, к Строгановым, и приструнить вогулов и остяков, которые в последнее время стали особенно люто донимать православных, расселившихся в Приуралье на Чусовой, Вычегде и других реках. Русские к тому времени разбрелись по всему строгановскому краю, работали на соляных варницах, принося Строгановым новые и новые доходы, занимались разными ремёслами, вплоть до иконописного, пахали землю, разводили скот.

От Строгановых на Яик прибыл посланец с письмом к атаманам. Сам Бог его послал Ермаку и Матвею Мещеряку.

Зачитал посланец письмо от Максима, Якова и Никиты Строгановых, и казаки притихли. Что ж, было о чём подумать. Гулеванить на Волге стало уже тесно и опасно, по берегам строились городки, везде стояли царские гарнизоны. С ногаями Москва замирилась, и шарпать по степным улусам стало так же опасно, как и по рязанским местам. За такое грозила виселица, а то и казнь пострашнее. Однако для многих казаков воля оказалась дороже царских угроз.

– Мы, казаки, народ вольный, – поднялся Богдан Барбоша; поднялся старый атаман, выражая настроение той части круга, кто не верил в строгановские посулы, не желал служить купцам. – Слыхал я, браты-казаки, что хлеб для служивых на Чусовой дорог. Что с тех наших братьев, которые служат сейчас в чусовских городках, Строгановы взяли клятву, присягу. А мы, волжские да яицкие, и царю московскому николи не присягали. – Барбоша кинул огненный взгляд вправо, влево, потом сдвинул свои седые брови на Ермака, на Ивана Кольца и на других атаманов, сидевших напротив.

– Не присягали! – зашумели казаки, поддерживая своего атамана.

– Не присягали царю!

– Любо, Барбоша! Правду толкуешь!

– Рубай дальше, атаман!

Матвей Мещеряк взглянул на Ермака. Тот сидел неподвижен, как скала. Умел атаман так себя держать. Молчать грозно, и молчание его было непредсказуемо. В станице у Ермака были в основном донцы. Понял он слова Барбоши так: мол, мы, волжские да яицкие, царю не присягали, а вы, донцы, присягнули, склонились…

Тем временем Барбоша дальше, с тою же твёрдостью, правил свою речь:

– Нет, браты-казаки, не служили мы, яицкие да волжские, царю московскому, а его прикащикам, которые солью торгуют на Чусовой да на Вычегде, и подавно служить не желаем!

– Не желаем!

– Не желаем! – эхом пронеслось над кругом, над ропотом да над молчанием других.

– Любо, Барбоша!

– Любо, атаман!

– Погуляем тут, на Волге да на море, покуда гуляется!

– Так, браты, купцов на наш век хватит и тут!

Дошла очередь и до Ермака.

– Тяжело, братцы, стало жить на Волге. Это правда. И завтра будет ещё