Ермак. Князь сибирский - Сергей Егорович Михеенков

Снова пошёл боярин.

Не доходя до казаков, он издали крикнул им: “Люди ли вы или привидения?”

В ответ ему раздалось: “Люди! Русские вольные люди, пришедшие с Дону царю московскому помогать взять Казань и за дом Пресвятой Богородицы свои головы положить”.

Обрадованный боярин поспешил назад с радостною вестью.

Рано утром царь послал к казакам своих послов с дарами.

Казаки отказались принять дары, а наоборот, сами одарили посланных звериными шкурами и просили царя повелеть им взять Казань.

Царь дал согласие своё на просьбу казаков, которые, не теряя времени, на другой же день, подняв святые иконы и навесив на концы пик пышные крылья птиц-баб, двинулись к стенам Казани.

Приблизившись к речке Казанке, казаки принялись рыть подкоп под стены города.

Затем было спущено в подкоп несколько бочек пороха.

Назначив время к поджогу пороха, казаки стали на молитву, прося Господа дать Своё знамение им, на что, говорит историк, воспоследовал из облак глас, глаголют всем вслух: “Победите и покойными будете”.

После этого казаки подожгли порох и, когда последовавший взрыв разрушил часть городской стены, ворвались в город, где и завязался у них горячий бой с татарами.

Вслед за казаками ввёл свои войска в город и царь.

Очистив город от татар, царь расставил везде караулы и назначил для Казани своего наместника и воеводу».

Рассказ любопытный. И можно предположить, что в белых и чёрных перьях птиц-баб во время штурма Казани щеголял и молодой Ермак. Птицы-бабы – это пеликаны, которые тогда действительно в изобилии обитали в устьях рек, впадавших в Каспийское море. Украсившись пеликаньими перьями, казачье войско Сусара Фёдорова походило на американских индейцев. Москвичи смотрели на них с любопытством и восхищением, а татары со стен – действительно со страхом, раз уж царского посланца они смогли напугать.

И московская летопись, и ранние русские историки, в том числе и Н. М. Карамзин, об участии казаков в казанском взятии упоминают вскользь, все лавры, понятное дело, отдавая молодому царю и его воеводам Воротынскому, Курбскому, Оболенскому, Горбатому-Шуйскому. Об атамане Сусаре Фёдорове, а тем более о Ермаке Тимофеевиче, понятное дело, и помину нет. Карамзин лишь сказал, что казаки во время приступа засели под самой городской стеной в каменной Даировой башне, ими же и захваченной. К слову сказать, то же отношение летописцев и историков и к участию казаков в других битвах и сражениях. Имена атаманов мы узнаём из донесений, царских указов, приказных и иных грамот, то есть в документах косвенных. Летописи же – это тоже документы, более того, документы с элементами оценки. Названо какое-либо приближённое к государю лицо при описании того или иного дела – великая честь, побольше любой награды. Названо с признанием особых заслуг и отличий – величайшая честь. В казаках же Москва всегда видела временных и не всегда надёжных союзников. Выгодных, нужных, зачастую незаменимых, но – не совсем своих. Правды ради стоит упомянуть, что и сами донцы и запорожцы, уральцы и гребенцы, рязанские и мещерские, а также сторожевых постов Воронежского края и иных украинных городков Московского государства не раз к тому подавали поводы. То во время битвы увлекутся трофеями и тем подвергнут опасности основное войско, то не сойдутся в цене о жалованье и убегут на Нижний Дон вместе с казённым оружием и снаряжением. Может, именно по этой причине многие века спустя, вплоть до XX, казак отправлялся на царёву службу со своей винтовкой, отцовой, а то ещё и дедовой шашкой и на своём коне. Сбежит на Дон – казне не особая проторь. Во всяком случае, как отмечает Савельев, «казаки служили Москве с честью, добровольно, “с травы и воды” и все дела решали в своём кругу, нисколько не сообразуясь с политикой Москвы, а потому ставили её иногда в очень затруднительное положение при сношении с Турцией и Крымом».

Свобода в казацком кодексе чести, в то время ещё неписанном, и вообще во всей системе ценностей, ставилась выше любого служения, даже государю. Казак служил свободе и товариществу.

Это – к размышлениям о том, по своему ли почину, то есть по решению ли круга или по царской воле (Строгановых в расчёт можно не брать) ермаковцы вскоре покинут Пермский край и устремятся через Уральские горы в Сибирь. В иные моменты приговор круга ставился выше царского слова.

Казань долго оставалась той скалой, которая нависала над крепнущим Московским царством с востока после распада Большой Орды. К тому же скала эта перекрывала важнейшую, как сейчас бы сказали, логистическую артерию, связывающую русские города и городки с Бухарой, Дербентом, Персией, Индией. И вот наступил момент, когда Иван IV мощью своих полков и союзников решил уничтожить, раздробить эту скалу и открыть Волгу для Москвы, для своих городов и городков, для купцов, для развития на пущую пользу своего царства рыбных ловель и безопасного хлебопашества по берегам великой реки.

По свидетельствам историков, под руку Сусара Фёдорова собралось немалое войско. Пришли днепровские казаки, севрюки, запорожцы, донцы, гребенские и яицкие, рязанские и воронежские, волжские и иные многие.

В ту ночь под крутым берегом Волги в зарослях верболоз казаки, не занятые караульной службой и пренебрегшие сном, сгрудились у одного из костров. Все уже отведали кулеша, запили сытную еду квасом и слушали повесть старца Ларюшки о Казанском взятии. Никто не умел рассказывать старые истории о подвигах казаков так, как Ларюшка. Его рокочущий голос, никак не соответствовавший его чину, буквально завораживал слушателей.

– И вот, братцы казаки, уже несколько дней стоит царское войско под стенами Казани, и многие приступы не принесли москве победы, а только новую и новую кровь. Пали на стенах и многие наши братья казаки, и приняли на небесах венцы вместе с мучениками от Христа, бога нашего, и записаны имена их у нас во вседневные синодики вечные, и поминаемы каждый день в святых соборах церковных в нашем вольном краю и даже в Москве и иных городах митрополитами, и епископами, и попами, и диаконами на литиях, и на панихидах, и на литургиях. Живые же, сохранённые Богом и не убитые погаными, хранят эти славные имена в своих сердцах.

Вздрогнул Ермак от этих слов старца, и перед его взором, словно смутно отражённые в волжской воде, проплыли чередой лица атаманов, есаулов и рядовых казаков, его товарищей, погибших и умерших от смертельных ран, полученных тридцать лет назад здесь, на стенах Казанской крепости и за стенами в самом городе. Оставила та жестокая битва шрамы и на его теле, но уже тогда рука его была тверда и отводила верным клинком смертельные удары.