«Время молчания прошло!» Пять веков Реформации в меняющемся мире - Коллектив авторов -- История

иллюстрированных листовок и всегда представлен в дьявольском обличии[418]. Главный враг рода человеческого стал компаньоном Фридриха во многих произведениях. Так, например, на одной из листовок Фридрих вместе с дьяволом летит из Праги на навозных вилах[419]. Однако тема кальвинизма и религиозных противоречий как неотъемлемой части начального периода Тридцатилетней войны достаточно часто и весьма тесно переплеталась с политическими проблемами в империи. Несмотря на широкое использование различных религиозных апелляций, в содержании публицистических сочинений богемского периода Тридцатилетней войны часто делается акцент на политических причинах конфликта. Претензии курфюрста Пфальца на корону Богемии были расценены немецкими публицистами как пагубная борьба за власть между чинами империи и императором: «Вы еще не слыхивали / Как был разрушен мир / В Богемии, Венгерских землях / И в Австрии. / Бюргеры восстали / Крестьяне бросили плуг / Этим уничтожили / Сердечность, изобилие, / Силу, власть и величие <…> / Император МАТТИАС (выделено в тексте. — А. Л.) / <…> Противостоит этим невзгодам <…> / Император собрал / И повел на битву / Тысячи людей / Смело атаковал своего врага / Под Прагой»[420]. Похожий политический мотив можно встретить и на другой иллюстрированной листовке, на которой главные действующие лица первого этапа войны изображены в виде аллегорических фигур — орла (император) и льва (Фридрих V). «Вот здесь, любезный читатель / ты без помех можешь наблюдать за тем / что происходит с Богемской короной / которую Фердинанд, орел (здесь и далее курсив источника. — А. Л.) уже / прибрал в свое гнездо / после чего лев / курфюрст Фридрих / отправился в путь / покинув свое логово»[421], — подобные тексты делали акцент непосредственно на борьбе за власть между императором и курфюрстом Пфальца. Однако, как писал Дитрих Райнкинг, один из протестантских публицистов эпохи, «неспроста слова ratio status и religion начинаются на одну букву»[422]. Отделить политическую составляющую от религиозной в начальный период Тридцатилетней войны практически невозможно. Именно «дух кальвинизма» подстрекает Фридриха к узурпации власти, он шепчет курфюрсту о необходимости «действовать против Римской империи»[423]. Одна из гравюр на листовке 1622 г. изображала имперских кальвинистов, которые с помощью цепей, привязанных к башням, разрывают на части здание империи[424].

Хитросплетения политической и религиозной тематики вывели немецких авторов на новый уровень интерпретации причин Тридцатилетней войны. Страх разрушения империи из-за религиозных и политических распрей превратился в обвинения ее соседей, пытающихся «своими кознями» уничтожить «возлюбленное немецкое отечество»[425]. Этот ужас стал важной составляющей появления в публицистике национальных мотивов. Вначале публицисты уличили Фридриха V в связях с Османской империей[426] — обвинение, страшнее которого в конфессиональную эпоху сложно было что-то выдвинуть. Советник Фридриха Ф. фон Плессен якобы поучал курфюрста: «Нам бы надо еще позвать турок!» Эта реплика откровенно порадовала «дух кальвинизма»: «А вот вам и основательный хороший совет / За это вам почет и уважение»[427]. Внутри империи идея виновности турок во всех возможных грехах была актуальна как нигде. Традиционно считалось, что именно турки являются главными «разрушителями» империи. Идея турецкой войны уже с XVI в. выступала как фактор национального единения[428].

Однако немецкие публицисты в годы Тридцатилетней войны значительно расширили круг имперских «врагов», объявив ими соседей-европейцев, — даже единоверцев, что важно для понимания религиозной ситуации в империи. Немецкие публицисты католического, протестантского или реформатского толка противопоставили немцам весь «другой» мир, в котором конфессиональные границы стирались или затушевывались. Фридриха V немецкие публицисты обвинили в интернационализации войны, которая, по их мнению, поставила под угрозу само существование «благородной империи немецкого отечества»[429]. Фридрих V, как писали публицисты, «связал себя узами с чужой кровью (курсив мой. — А. Л.)»[430], женившись на дочери английского короля Якова I (1566–1625). С помощью ее образа, очень часто появлявшегося в начале 1620-х гг. на иллюстрированных листовках[431], немецкие авторы поставили вопрос о вражеских происках и вине других государств, стремящихся разрушить империю. Жена Фридриха Елизавета искушала курфюрста в «пустыне»[432] — аллюзия на Евангелие от Матфея, в котором Христос трижды подвергался дьявольскому искушению. «И искусительница пришла к нему и говорит: Если ты сын курфюрста, сделай своим хлебом Богемское государство, чтобы у наших детей было пропитание. А он отвечает: не хлебом единым живы. Но им нужен суп из монастырей, приходов и церквей»[433]. Несмотря на то, что в реальности английская помощь Фридриху в захвате Богемии фактически сводилась к нулю, роль англичан в развязывании внутри-имперского конфликта неоднократно подчеркивалась публицистами, при этом акцент делался как на династическую связь, так и на конфессиональную. «Благодаря моему новому зятю-кальвинисту <…> я смогу подзаработать. / Мои топоры, мои пики / сделают меня богачом. / Я благодарен кальвинистам / чем больше они хотят порубить распятий и икон / тем я богаче», — такие слова немецкие сочинители вкладывали в уста Якова I, представленного в образе негоцианта[434]. Подобные сатирические пассажи можно объяснить тем страхом, который немецкие публицисты, в основном католического толка, испытывали перед потенциальной возможностью объединения всех протестантских сил[435]. Однако этот изначально «конфессиональный» ужас трансформировался в один из главных катализаторов национальной идеи — в образ врага.

Немецкий образ врага времен Тридцатилетней войны во многом опирался на представления о врагах конфессиональных. Связь образа врага с конфессиональной проблематикой, наследием Реформации и его национальными метаморфозами в годы Тридцатилетней войны особенно четко видна на двух примерах — отношения к испанцам и к шведам. В немецкой публицистике первых лет Тридцатилетней войны так называемую «черную легенду»[436] — негативный образ Испании — составляли несколько основных черт. Испанцы были представлены жестокими, лживыми и коварными. Однако всеми негативными моральными качествами и действиями испанцев, по мнению немецких публицистов, руководил беспримерный религиозный фанатизм. Вторжение испанцев в немецкие земли изображалось публицистами как приказ римского папы, его злые козни против немецкого протестантизма, а не как династическая помощь австрийским Габсбургам. В памфлете «Десять заповедей испанцев» с подзаголовком «Десять священных заповедей, которые папа Павел V дал своему возлюбленному сыну Спиноле», испанцев обвиняют следующим образом. «Не прекращай войну, пока вся Германия не будет снова моей», — напутствует папа генерала испанской армии Спинолу. — «Для этого ты должен яростно убивать / уничтожать имущество и земли мечом и огнем»[437]. По мнению немецких авторов, конфессиональная нетерпимость испанцев была характерной особенностью еще со времен начала их колониальной политики[438]. Однако за очевидными религиозными мотивами, скрывался классический образ врага со всеми присущими ему отрицательными архетипами: «чужой», «агрессор», «мучитель или палач»[439]. Эти черты