Официантка для Босса - Никки Зима

Выхожу в зал. Ослепляющий свет софитов. Десятки камер, нацеленных на меня, как дула. Шёпот, похожий на рой разъярённых пчёл.

Я делаю шаг к трибуне, и в голове проносится: «Волков, ты или гений, или идиот. Скорее второе».

Кладу скалку на трибуну. Рядом с микрофонами. Она лежит там, как нелепый, но грозный артефакт из другого измерения.

В зале на секунду воцаряется тишина, затем вспыхивают сотни вспышек. Отлично. Первый удар по их восприятию нанесён.

— Добрый день, — начинаю я, и голос звучит хрипло.

Очищаю горло.

— Я собрал вас здесь, чтобы сделать одно заявление. Короткое. Без прикрас.

Делаю паузу, встречаюсь взглядом с кем-то из первых рядов. Девушка с диктофоном смотрит на меня с хищным ожиданием.

— Условия получения наследства требовали, чтобы я вступил в брак до тридцати лет, фактически, в течение трёх месяцев, — говорю я чётко, отчеканивая каждое слово.

В зале начинается лёгкий шум.

— Поскольку я не испытывал ни малейшего желания жениться на ком-то из своего круга, я нашёл иное решение.

Я беру со стола стакан с водой, делаю глоток. Рука не дрожит. Вот что значит — знать, что тебе нечего терять.

— Я нанял девушку. Алину. Для исполнения роли моей невесты. Мы заключили контракт. Всё было фикцией. С самого начала.

В зале взрывается. Крики, вопросы, возгласы недоверия. Я жду, пока шум немного утихнет.

— Да, — говорю я громче, перекрывая гам, — всё это было спектаклем. Для моей семьи. Для вас. Для всего мира. Я обманывал всех.

В зале заинтересованная тишина из разряда «слышно, как муха пролетает». Я удовлетворён реакцией и продолжаю.

— Обманывал всех и пользовался доверием человека, которая… — я запинаюсь, ловлю себя на том, что слова «которая была честнее меня» могут прозвучать как оправдание, — …просто оказалась в сложной жизненной ситуации и была вынуждена принять моё предложение.

Стою и смотрю на них. На их разгорячённые, жаждущие скандала лица. И понимаю, что самое страшное — позади. Я сказал.

Рухнула первая стена. Теперь предстоит вторая, куда более сложная часть. Та, ради которой всё это и затевалось.

На секунду, после моих слов, в зале воцаряется абсолютная, оглушающая тишина. Кажется, даже свет софитов перестаёт гореть.

Люди застыли с открытыми ртами, перестали дышать. Я вижу, как у моего PR-менеджера Славы лицо становится абсолютно белым, будто его только что вынесли из морга.

А потом — взрыв.

Зал сходит с ума. Это не просто шум, это — хаос, обретший звук. Десятки репортёров, блогеров вскакивают с мест, кричат, перебивая друг друга, тянут руки, стараясь сунуть микрофон прямо мне в лицо.

Вспышки камер щёлкают с такой бешеной частотой, что у меня в глазах рябит, и я вижу перед собой лишь ослепительные белые пятна.

— Кто эта женщина?!

— Вы сознались в мошенничестве?!

— Что скажет ваша семья?!

— Это пиар-ход?!

— Ваше сердце свободно?! Выбудете искать новую невесту?!

Вопросы сливаются в один оглушительный гул. Я вижу, как в первых рядах один солидный, седовласый журналист из популярного ток-шоу просто медленно качает головой, смотря на меня с таким разочарованием, будто я только что признался в каннибализме.

А какая-то девушка с блога в ярко-розовом пиджаке уже ведёт прямой эфир на свой смартфон, почти крича в него: «Вы только что слышали! ШОК! КРУПНЕЙШИЙ СКАНДАЛ!»

Я просто стою и жду. Позволяю этому цунами негодования и любопытства бушевать. Мои пальцы лежат на скалке. Гладкое, почти отполированное моей рукой дерево — единственная точка опоры в этом безумии.

Похоже, праздник удался. Я разрушил свою репутацию. В пух и прах.

И теперь, глядя на этот хаос, я чувствую не страх, а странное удовлетворение.

Наконец-то всё вышло наружу. Вся грязь, вся ложь. И теперь, когда пыль осядет… может быть, что-то настоящее сможет прорасти на этом пепелище.

Я жду, пока первый шок не начинает утихать, уступая место жадному, почти звериному любопытству. Они ждут продолжения банкета.

Ждут, что я начну оправдываться, каяться.

Но этого не будет, я делаю не это.

Я поднимаю руку, и, к моему удивлению, зал постепенно затихает.

Они видят, что на моём лице нет ни паники, ни раскаяния. Только какая-то новая, непонятная им решимость.

— Вы думаете, это конец истории? — говорю я, и мой голос звучит уже не так официально.

В нём появляются те самые новые для меня нотки искренности, которые зародились в деревне у Алины.

— Всё только начинается. Потому что я совершил ещё одну ошибку. Гораздо более серьёзную.

Я беру в руки скалку. Поворачиваю её в пальцах. В зале слышны щелчки фотокамер, снимающих этот нелепый, но почему-то завораживающий жест.

— Я думал, что нанял актрису, — говорю я, глядя на скалку, а не на зал, — а оказалось, я пригласил в свою жизнь… учителя. Человека, который показал мне, что моя жизнь, вся эта мишура из лжи, денег, брендов ничего не стоит.

Я поднимаю взгляд и смотрю прямо в объектив главной камеры. Туда, где, как я надеюсь, она может быть.

— Она показала мне, что такое запах настоящего чая. Из трав. Которые она сама собрала. Что такое тишина, в которой слышно пение соловья, а не гул кондиционеров. Что такое… просто быть собой. Без галстука, без плана на пять лет вперёд. И чувствовать себя прекрасно даже, — я позволяю себе лёгкую улыбку, — в пижаме с уточками.

В зале снова поднимается удивлённый гул, но на этот раз в нём нет злости. Есть недоумение. Они не понимают, куда я клоню. Я и сам не до конца это понимаю. Я просто говорю. Говорю то, что чувствую.

— Я потратил жизнь, чтобы что-то построить. А она одним взглядом показала мне, что я жил в хрустальном замке. Красивом, пустом и очень одиноком. И теперь… — я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями, — теперь этот замок мне не нужен. Я отказываюсь от своей доли в наследстве.

Я снова смотрю прямо в объектив главной камеры, представляя, что где-то там, по ту сторону экрана, может сидеть она.

— Алина, — говорю я, и моё эхо разносится по внезапно затихшему залу, — я думаю, что ты, возможно, смотришь эту пресс-конференцию. Прости это я попросил Наташу сообщить тебе о ней, Алина. Во-первых, я хочу сказать, что все обвинения в меркантильности этой девушки совершенно беспочвенны. Она не получила практически ничего. Если что-то и потрачено, то на спасение животных и помощь другим людям.

Меня продолжают внимательно слушать.

— Обвинения в том, что она вымогала деньги за чихуахуа, — ложь с первого до последнего слова. Все как раз наоборот, имеется запись с камер видеонаблюдения, где хорошо