Янтарное побережье - Анджей Твердохлиб

и радостью нас окрыляй

Перевод Н. Карповой.

Мечислав Чиховский

Археология

Уйдет за вами то, что остается здесь:

с морского дна кусок колонны древней.

Иное время — и дела иные.

Береза шла, застыла за деревней.

Так смените и вы — и взгляд, и плоть, и кровь.

Черты лица возьмут те, что придут потом,

чтоб все лишь здесь происходило вновь —

здесь, где колонна, пыль, береза над плетнем.

Перевод И. Русецкого.

На оконном стекле

Лежат на разбитом окошке

росинки, словно холмы,

зари розоватой полоски,

и сосны торчат из них.

Ступай туда, если хочешь,

на все на четыре стороны.

Там сходят с ума кукушки,

и причитают во́роны.

Там лис, продираясь дебрями,

звезды на поле таскает,

там месяц в штанах серебряных

в речке ногами болтает.

Столько чудес, мне знакомых, —

возьми, если хочешь, немножко.

Рукой я сотру остальное,

ведь все это лишь на окошке.

Перевод И. Русецкого.

«Как комната пустая, память…»

Как комната пустая, память:

ты удаляешься, и тает

шагов твоих невнятный отзвук,

и нет тебя — недвижен воздух.

Цветок целуешь ты — он светится,

как Млечный Путь, сквозь мглу ночную.

Смотреть так могут только дети:

на мир, на свет — в судьбу людскую.

Перевод И. Русецкого.

Вариации на тему Есенина

Заново лес напиши — почернел он, —

по небу тростью пиши, по воде.

Золота, чуть серебра — и смело

лисьей тропой уйди вслед звезде.

Знаешь, бывают собачьи печали:

в стенку уткнуться, скулить безотрадно,

В поле стоит одинокая груша,

все позабыла — молитвы и травы.

Нету корзин из ивы — протерты,

дом в саду новый, кирпичные стены.

Знаешь, к живым возвращаться, как к мертвым, —

так на нас смотрят они смятенно.

Перевод И. Русецкого.

Отчизна

Боль утоляешь

единым касаньем

и заживляешь раны,

и оживляешь шрамы.

Мягкая, словно пух,

жесткая, словно меч.

Распевная, многоголосая.

Живая в слове и камне.

Высокая, словно колонна.

Белая,

словно солдатский бинт.

Побежденная и трагическая,

непокоренная,

словно знамя из крови и ран —

всех твоих битв.

Бесценная,

как честь и свобода,

свободная,

как человек, не таящий злобы.

Отпускающая наши грехи,

сокровенная и откровенная,

хлеб наш насущный дай нам

и ниспошли надежду, свободу

и мир на земле.

Перевод Л. Цывьяна.

Леслав Фурмага

Перевернутый сейнер

Женился поздно. Жена была вдвое моложе его. Вроде красивая, как все молоденькие жены пожилых. А у него уже чуб порядком седой, но — первая любовь, так он чуть ли не все чулки нейлоновые и мохеровые шарфики с датских островов собрал для своей прекрасной Иоланточки, даже завел моду домой поторапливаться из рейса, чего никогда прежде за ним не знали.

Недолго так было, ушла она от него как-то вдруг и без скандала, и только через некоторое время выяснилось, что он живет сам по себе, а она — с Коленем, тоже шкипером, только молодым и с другого сейнера. Дружки острили, что он ей приданое справил. С того времени Михалик людей сторонился, а если кто-то где-то ему по случаю пакость скажет, делал вид, что не слышит. Держал он себя в руках до того случая возле Борнхольма. В тот раз его было не узнать с самого выхода в море. Пьяным-пьян на борт явился. Кончилось печально и для сейнера, и для шкипера. Смягчающих обстоятельств не было. Кораблю, стянутому с мели, потребовался солидный ремонт, а разжалованный шкипер, молодухою наколотый, стал притчей во языцех. «Пей — кончишь, как Михалик», — судачил народ, а Михалик и вправду пил. Плохо ему было одному в квартире, шикарно отделанной когда-то для Иоланточки, ну и добывал он себе новое пустое счастье шашнями с бутылкой, а когда хотелось услышать дома женский голос, звал какую-нибудь деваху из порта. По пьянке часто говорил, что скучает, да, мол, по рыбе. Случалось, видели его и зимой, и летом возле воды, вертели пальцем у себя над ухом. Дескать, окончательно стронулся Михалик. Но с берега ему мало было моря, так он вернулся на сейнер, только не шкипером, а рыбаком, однако стоило сойти на берег — пил. Раз в хмельной компании зашел Марян Михалик в ресторан. И надо же — там в углу Колень сидит с Иоланточкой, и с ними еще двое шкиперов. Михалик наружно даже глазом не повел. Сели в другом конце зала. Он заказал с ходу литр водки. Иоланточка почуяла, видно, что будет драка, потому что сразу ушла. Когда в бутылке осталось на донышке, Марян пошел в буфет за добавкой. Прошел мимо столика, где шкипера сидели, поймал взгляд Коленя. И, не отводя своего, плюнул на пол. Тогда Колень вытянул ноги и дорогу ему загородил.

— Слушайте, вы, «шкипер», — говорит. — Вы не у себя дома, чтобы плеваться.

Тоже пьяный был.

— У меня дома если наплевано, так не кем-нибудь, падло, а тобой.

Шкипера, те аж со смеху прыснули, хотя момент был явно не для этого. А у них на столике прибор стоял свободный, тарелка для Иоланточки. У Маряна потемнело в глазах. Схватил он ту тарелку, размахнулся да как шваркнет ею об стол. Осколки фарфора, бутылок, рюмок так в зал и брызнули. Рыбаки за столиком с лиц водку и объедки вытирают. А Колень вскочил да как замахнется на Маряна! Но тот опередил и дал ему кулаком прямо в лицо.

Отлетел Колень и рухнул бы на пол, если бы не стена, на которой распластался. Изо рта кровь струйкой потекла. Бросился на Михалика, замахнулся и еще раз получил. Отскочил, но вернулся