Начало эры разума - Уильям Джеймс Дюрант

Потребление сеять В полых костях человека; поразите их острые голенища, И браки мужчин подстегивают [браки]. Расколоть голос адвоката, Чтобы он никогда больше не мог утверждать ложный титул, И пронзительно звучат его квиллиты; хрипло фламен [священник], Это ругает качество плоти, И сам себе не верит; долой нос, Спуститесь с него плашмя; уберите мост совсем… И пусть не запятнанные хвастуны войны От вас исходит боль: чума на всех; Чтобы ваша деятельность победила и подавила Источник всех эрекций. Там есть еще золото; Вы проклинаете других и позволяете этим проклинать вас…18

В экстазе ненависти он требует, чтобы природа перестала плодить людей, и надеется, что звери размножатся и уничтожат человеческий род. От избытка этой мизантропии она кажется нереальной; мы не можем поверить, что Шекспир чувствовал это нелепое превосходство над грешными людьми, эту трусливую неспособность переварить жизнь. Подобное reductio ad nauseam наводит на мысль, что болезнь очищается, и вскоре Шекспир снова улыбнется.

IV. АРТИСТРИЯ

Как человек с таким низким уровнем образования смог написать пьесы с такой разнообразной эрудицией? Но это была не совсем эрудиция. Ни в одной области, кроме психологии, она не была обширной и точной. Шекспир знал Библию лишь в той мере, в какой ее могли открыть ему его мальчишеские занятия; его библейские ссылки случайны и обыденны. Его классическое образование было случайным, небрежным и, по-видимому, ограничивалось переводами. Он знал большинство языческих божеств, даже менее значимых и слабых, но эти знания могли быть почерпнуты из английской версии «Метаморфоз» Овидия. Он допускал мелкие ошибки, которых никогда не допустил бы, например, Бэкон: называл Тесея герцогом, заставлял Гектора одиннадцатого века до нашей эры ссылаться на Аристотеля третьего,19 и позволил персонажу «Кориолана20 (пятый век до н. э.) цитирует Катона (первого).

Он почти не знал французского и еще меньше итальянского. Он немного знал географию и наделял свои пьесы экзотическими местами от Шотландии до Эфеса; но Богемию он наделил морским побережьем,II и отправил Валентина морем из Вероны в Милан,23 а Просперо — из Милана на океанском судне.24 Многое из римской истории он взял у Плутарха, из английской — у Холиншеда и из более ранних пьес. Он совершал исторические промахи, не имеющие значения для драматурга: поставил часы в Риме Цезаря, бильярд в Египте Клеопатры. Он написал «Короля Джона», не упомянув о Магна Чарте, и «Генриха Vlll», не побеспокоившись о Реформации; и снова мы видим, как прошлое меняется с каждым настоящим. В общих чертах английские исторические пьесы верны с нашей точки зрения, в деталях они недостоверны, в позициях они окрашены патриотизмом — Жанна д'Арк у Шекспира всего лишь беспутная ведьма. Тем не менее многие англичане, например Мальборо, признавались, что большую часть своих знаний об истории Англии почерпнули из пьес Шекспира.

Как и другие елизаветинские драматурги, Шекспир использует множество юридических терминов, иногда неправильно; он мог почерпнуть их в судебных иннах — юридических школах, в которых были поставлены три его пьесы, — или в нескольких судебных процессах, в которых участвовали его отец или он сам. Он богат музыкальными терминами и, очевидно, был чувствителен к музыке — «Не странно ли, что овечьи кишки вытягивают души из человеческих тел?».25 Он с любовью вспоминает цветы Англии, нанизывает их на четки в «Зимней сказке» и украшает ими Офелию в ее бреду; он упоминает 180 различных растений. Он был знаком с полевыми видами спорта и с повадками лошади. Но его мало интересовала наука, которая вскоре увлекла Бэкона. Как и Бэкон, он придерживался птолемеевской астрономии.26 Временами (сонет 15) он, кажется, принимает астрологию и говорит о Ромео и Джульетте как о «влюбленных, заблудившихся в звездах»;27 Но Эдмунд в «Лире» и Кассий в «Юлии Цезаре» решительно отвергают ее: «Вина, дорогой Брут, не в наших звездах, а в нас самих, в том, что мы — ничтожества».28

В общем, все говорит о том, что Шекспир обладал случайной образованностью человека, слишком занятого актерством, управлением и жизнью, чтобы погружаться в книги. Он знал наиболее поразительные идеи Макиавелли, ссылался на Рабле, заимствовал у Монтеня; но вряд ли он читал их произведения. Описание Гонсало идеального содружества29 взято из эссе Монтеня «О каннибалах»; а Калибан в той же пьесе может быть сатирой Шекспира на идеализацию Монтенем американских индейцев. Вопрос о том, обязан ли скептицизм «Гамлета» гениальным сомнениям Монтеня, остается нерешенным; пьеса была опубликована в 1602 году, за год до выхода в свет перевода Флорио, но Шекспир знал Флорио и мог видеть рукопись. Тонкая критика Монтенем традиционных представлений, возможно, помогла углубить Шекспира, но во французе нет ничего, что соответствовало бы солилоквию Гамлета или горькому обличению жизни в «Лире», «Кориолане», «Тимоне» и «Макбете». Шекспир — это Шекспир, который пересказывает сюжеты, отрывки, фразы, строки где угодно, и при этом является самым оригинальным, самобытным, творческим писателем всех времен.

Оригинальность заключается в языке, стиле, воображении, драматической технике, юморе, характерах и философии. Язык — самый богатый во всей литературе: пятнадцать тысяч слов, включая технические термины геральдики, музыки, спорта и профессий, диалекты графств, жаргон мостовых и тысячу торопливых или ленивых изобретений — оккультированный, некеннелированный, фумиторий, бурнет, шпоры… Он наслаждался словами и исследовал закоулки языка; он любил слова вообще и изливал их в резвой непринужденности; если он называет цветок, то должен назвать дюжину — слова сами по себе благоухают. Он заставляет простых персонажей говорить многосложными иносказаниями. Он устраивает веселый хаос в грамматике: превращает существительные, прилагательные и даже наречия в глаголы, а глаголы, прилагательные и даже местоимения —