«Чувствую себя очень зыбко…» - Иван Алексеевич Бунин

В <18>69 году Толстой записал о себе: “Я западник с головы до ног, и настоящий славизм западный, а не восточный”. Это в его устах значило: Русь киевская, с Святогором, с Феодосием Печерским. “Собирание земли, – писал он далее. – Собирать хорошо, но что собирать? Когда я вспоминаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов, мне хочется броситься на землю и кататься от отчаяния!” – Что бы он сказал теперь?

Теперь дело обстоит много, много хуже. Теперь в стихах пролетарских хвастунов даже заборы растут и за этими “заборами низкорослыми” молитвы совершаются на единственном языке, известном российским поэтам, – то есть на матерном (“Богу молюсь матерщиною”). Теперь революция в поэзии выродилась, как в жизни, в большевизм и, достигая своего апогея, притязает, как и большевизм, на монопольный руссизм и даже на мессианство.

“Я обещаю вам Инонию!” – Но ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой! А главное, все-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!

“Луи Блан проповедует коммунизм, а сам ест дичь с ломтиками ананаса – ты видишь, что он свинья”.

Если на русских свиней даже и на всех хватит ананасов, все-таки они останутся свиньями. Но это никак не есть идеал будущей России.

Нет, шутишь! Жива наша русская Русь,

Татарской нам Руси не надо!

Российская человечина

У Ивана Ивановича жизнь запомнилась городом с деревянными заборами, калиткой во двор, тяжелым запахом человечьего жилья…”

“И там, за десятилетиями, запомнился промозглый вечер, уж очень, до судороги в горле, пропахший человечиной: это был вечер, когда он прогнал свою жену, изменившую ему… И был тот промозглый вечер, тот вечер, когда человеку страшно на земле от удушья человечины. Это не был вечер, это была полночь. За окнами лил дождь, и там надо было колоть глаза…”

“Жена повернулась круто, хлопнула дверью… Он бросился в сени, в тяжелый запах жилья…”

Но жена ушла. “И жизнь ее в годы после этого была похожа на очень яркий, пестрый платок, на цыганскую шаль, которую навертели на руку, завихрили, вихрили около загородных домов, свечей, и от давних дней в запахе ее затаился запах человечины. Потом эта шаль развилась, упала в очень удушливый человеческий мусор…”

А Иван Иванович все жил и жил один, “в десятилетиях”. “И тут надо в скобках сказать, что эти дни бытия Ивана Ивановича привели его в великую русскую революцию…” Однако Иван Иванович жил по-прежнему. “Над его жизнью продул тот ветер, что пахнет человечьим жильем…” И было у Ивана Ивановича два сына: один от него, а другой – от любовника его умершей жены. Оба долго жили “далеко от Ивана Ивановича”, в разных местах, причем один, законный, был человек здоровый и “военком”, а другой – просто больной, полукалека. Наконец они встретились, подружились и решили ехать к отцу. Но отец “всей кровью, всей ненавистью помнил ту промозглую ночь, пропахшую человечиной, когда он прогнал изменницу…” Братья съехались в том городе, где он жил. “И были осенние сумерки, когда от дождей особенно удушливо пахнет в сенцах, – это было время, когда уже отгромыхала революция…” И первым к Ивану Ивановичу явился его незаконный сын, с нежным криком: “Папа!” Но Иван Иванович выгнал его, – “не имею чести вас знать!” И сын ушел от него, к брату. И братья решили про отца, что он негодяй, и уехали. И остался Иван Иванович опять один и опять пережил страшную ночь, “как человек, жизнь которого пропахла человечиной…”

Что это такое, этот Иван Иванович и эти назойливо вонючие ночи, когда почему-то “надо колоть глаза”? Это – новый рассказ советской знаменитости, Бор. Пильняка, под заглавием “Человеческий ветер”.

А вот еще одна очень занятная история: “Отец”.

Еврей Фроим, ломовой извозчик, имел дочь Басю, которая росла до двадцати лет у бабушки, “не в Одессе, а в Тульчине”, стала “женщиной исполинского роста, с громадными боками и щеками кирпичного цвета” и наконец явилась однажды к отцу.

“Папаша, – сказала она оглушительным басом, – меня уже черти хватают от скуки. Знай, что бабушка умерла в Тульчине!”

Фроим отнесся к дочери совершенно равнодушно, даже не сказал ей “здравствуй”. А она “повесила на веревку отцовские портянки, выбросила за окно прокисшие овчины и подала отцу ужинать. Старик выпил водки и съел зразу, пахнувшую, как счастливое детство. А она надела оранжевое платье и мужские штиблеты, надела шляпу, увешанную птицами, и села за воротами на лавочке. И вечер шатался возле лавочки, и небо было красно, как красное число в календаре… И мимо Баськи прошли Соломончик и Моня, раскачиваясь, как девушки, узнавшие любовь, и стали двигать руками, показывая, как бы они стали обнимать Баську. И вот Баська тотчас же захотела этого.

Поэтому она стала шаркать по земле толстыми ногами, обутыми в мужские штиблеты, и сказала отцу: “Папаша, – сказала она громовым голосом про Соломончика, – посмотрите на этого господинчика: у него ножки, как у куколки, я задушила бы такие ножки!” И с этого дня стала шить себе приданое, а с ней “сидели рядом беременные женщины, которые наливались всякой всячиной, как коровье вымя, а вокруг нее текла жизнь Молдаванки, набитая сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными ночами, полными пригородного шику и солдатской неутомимости…” Баська послала своего отца свататься к отцу Соломончика, “живот которого лежал на столе под солнцем, и солнце ничего не могло с ним поделать”. Но отец Соломончика не согласился на брак, и Баська ругала своего отца “рыжим вором”, и ему пришлось идти искать ей нового жениха, Беню. А Беня оказался в публичном доме, – “он лежал с женщиной по имени Катюша, которая накалякала для него свой расписной, свой русский и румяный рай”. Когда старик заглянул к нему, “он закрыл простыней голые Катюшины ноги и сказал, что подумает насчет предложения жениться на Баське” – и в конце концов предложение это принял…

А это что такое? А это – рассказ другой советской знаменитости, Бабеля, о котором (так же, впрочем, как и о Пильняке и многих прочих) не только с жаром и с восхищением года два писалось почти во всех зарубежных газетах, но пишется теперь уже и во французских ежемесячниках. Правда, некоторые кое в чем и упрекают Бабеля. Вот, например, “Дни” недавно судили